— Егор Андреевич, — обратился он ко мне, слегка запыхавшись, — разрешите словечко.

Машка вопросительно взглянула на меня, но я кивнул ей, мол, подожди минутку, и отошел с мужиком в сторону от оживленного прохода.

— Я бы хотел всё же вам предложить более выгодное предложение, нежели Игорь Савельич, — начал он без предисловий, понизив голос и оглянувшись по сторонам, словно боясь, что нас подслушают. — Я готов скупать у вас все доски при условии, что с Игорем Савельичем вы прекратите все дальнейшие торги.

Я задумался, сделал вид, что меня это заинтересовало, даже почесал подбородок для пущей убедительности. Краем глаза я заметил, как Машка, делая вид, что рассматривает товары у ближайшего лотка, внимательно наблюдает за нами.

— А цена? — спросил я, выигрывая время. — Сколько готовы предложить?

— На пятак больше за штуку, чем Игорь Савельич, — быстро ответил мужик, и я заметил, как дёрнулся его левый глаз. Врал, наверняка врал и собирался обмануть, едва заключим сделку.

Я медленно покачал головой, делая серьезное лицо.

— Вы знаете, так дела не делаются, — сказал я наконец, твердо глядя ему в глаза. — Игорь Савельич уважаемый купец, и, раз я с ним веду дела, то перекуп решать вам нужно с ним, а не со мной.

Мужик явно не ожидал отказа. Его лицо на мгновение исказила гримаса досады, но он быстро совладал с собой и натянул на физиономию деланную улыбку.

— Принципиальный вы человек, Егор Андреевич, — протянул он, слегка задумавшись, а потом кивнул. — С вами приятно иметь дело.

И, еще раз кивнув, ушел, протискиваясь сквозь толпу и бормоча что-то себе под нос. Я смотрел ему вслед, размышляя, не наживаю ли я себе нового врага.

— Что он хотел? — спросила Машка, подходя ко мне и беря под руку.

— Перекупить наши доски, — ответил я, возвращаясь мыслями к ярмарке и её звонкому многоголосью. — Но я отказал.

— Правильно, — она сжала мою руку. — У меня от него мурашки по коже. Что-то в нём… нечистое.

Мы продолжили прогулку по ярмарке, покупая мелочи для будущего хозяйства и лакомства для себя. Машка торговалась с купцами так задорно и умело, что даже прожжённые торгаши качали головами с уважением, уступая ей. А я любовался ею, такой живой и настоящей среди этой сутолоки, и думал, что скоро она станет моей женой.

А через несколько дней в таверну вошёл радостный Фома с женой. Мы как раз с Машкой спускались вниз, планируя пойти забрать готовое платье. Я заметил их первым и тронул Машку за локоть.

— Глянь-ка, кто пожаловал, — шепнул я ей.

— Маменька! — крикнула Машка и кинулась ей на шею, обнимая с такой силой, что бедная Пелагея чуть не выронила узелок, который держала в руках.

Я же степенно подошел к Фоме, протягивая руку.

— Рад видеть вас в добром здравии, — сказал я, пожимая его руку.

— И мы не чаяли так скоро свидеться, — усмехнулся Фома, пожимая мою руку. — Да вот, дела быстрее сладились, чем думали.

Я кивнул Пелагее, которая наконец высвободилась из объятий дочери.

— Здравствуйте, — поздоровался я.

— И вам здравия, Егор Андреевич, — ответила Пелагея.

Кивнув управляющему постоялого двора, я попросил выделить нам отдельные столики, и мы сели позавтракать. Фома рассказывал о делах в деревне, а Пелагея поминутно ахала, глядя на городские наряды посетителей таверны. Машка светилась счастьем, сидя между родителями, а я украдкой любовался ею, думая, что она сейчас похожа на девчонку, а не на без пяти минут замужнюю женщину.

После обеда мы с Машенькой отправились забирать платье. Портниха, маленькая сухонькая старушка с проницательными глазами, заставила Машку примерить наряд, хотя та смущалась и говорила, что можно и без примерки. Когда же она вышла из-за ширмы в своём подвенечном платье, у меня перехватило дыхание. Белый шёлк струился по её фигуре, подчёркивая каждый изгиб, а кружева на рукавах и вороте добавляли образу воздушности. Она была прекрасна.

— Ну как? — спросила Машка, робко крутнувшись перед нами.

— Как ангел с небес, — честно ответил я, не в силах отвести взгляд.

Старушка-портниха довольно кивала, поправляя складки и приговаривая, что такой красивой невесты в их городе отродясь не видывали.

Покинув мастерскую, Машка аккуратно сложила платье и всю дорогу, прижав к груди, несла его, словно величайшую драгоценность. Я предлагал понести, но она только головой мотала, не доверяя своё сокровище даже мне.

Время летело незаметно. И вот настал день третьего оглашения в храме. Я было шепнул Фоме, чтоб тот договорился с управляющим о столах, но тот лишь кивнул, мол все уже сделано.

С утра Машка была сама не своя — то пела, то вдруг затихала, глядя в окно, то принималась перебирать вещи без всякой нужды. Я понимал её волнение — всё-таки это ответственный шаг в жизни.

На начало службы в храме были я с Машей, Фома с Пелагеей, Захар со своими служивыми. Народу собралось больше обычного — многие пришли поглазеть на чужое счастье. Машка сжимала мою руку, нервно оглядываясь по сторонам.

И как кульминация, к началу оглашения, мы увидели, как в храм вошёл мой отец с матушкой. Да ещё и бабушка была с ними, опираясь на резную трость и гордо поглядывая по сторонам, словно это она здесь главная.

Я застыл на месте, не веря своим глазам. Машка почувствовала, как напряглась моя рука, и вопросительно взглянула на меня.

— Что случилось? — прошептала она.

— Мои родители, — выдохнул я, кивая в сторону вошедших.

Машка проследила за моим взглядом и побледнела.

Отец заметил меня почти сразу. Его взгляд скользнул по храму, задержался на моём лице, а потом перешёл на Машку. Он долго смотрел на неё, словно оценивая, а потом зыркнул на меня так, что мне показалось, сегодня ничего хорошего уже больше не будет. В его глазах читалось столько всего — и гнев, и удивление, и что-то ещё, чего я не мог разобрать.

Матушка просто кивнула мне, сдержанно улыбнувшись, а бабушка расцвела в улыбке, увидев меня.

— Кто это? — прошептал Фома, наклонившись к моему уху и кивая на мою мать.

— Моя матушка, — так же тихо ответил я. — Они приехали без предупреждения.

Фома присвистнул, но тут же осёкся, вспомнив, что мы в храме.

— Будет весело, — буркнул он, отступая назад к Пелагее, которая уже заметила людей, вошедших в храм и с любопытством их разглядывала.

Служба началась, но я едва мог сосредоточиться на словах священника. Мысли метались в голове, как испуганные птицы. Что делать? Как представить Машку родителям? Что скажет отец? Что они вообще здесь делают?

Машка, словно чувствуя мою тревогу, крепче сжала мою руку и прошептала:

— Всё будет хорошо. Мы справимся.

И я поверил ей, глядя в эти чистые, уверенные глаза. Что бы ни случилось, мы справимся вместе.

Успенский собор в это воскресное утро был полон народу. Солнечные лучи проникали сквозь узкие стрельчатые окна, расцвечивая внутреннее пространство храма таинственным многоцветием. Золотой иконостас сиял и переливался в свете сотен свечей, отбрасывая мягкие блики на лики святых, взирающих на нас со стен. Я стоял рядом с Машкой, чувствуя, как она слегка дрожит, то ли от волнения, то ли от благоговения перед святостью места.

Хор певчих наполнял своды храма возвышенными голосами, которые, казалось, поднимались к самому куполу и там, переплетаясь, создавали неземную мелодию. Запах ладана и воска плыл в воздухе, смешиваясь с дыханием сотен людей, пришедших в этот день вознести молитвы к Господу. Священник в расшитых золотом ризах возносил прошения, его глубокий голос проникал в самое сердце, заставляя замирать от благоговения.

Мои родители стояли в нескольких шагах от нас, степенные и молчаливые. Отец не сводил глаз с алтаря, лишь изредка бросая быстрые взгляды в нашу сторону. Маменька, в строгом темно-синем платье и белом кружевном чепце, беззвучно шевелила губами, вторя молитвам. Бабушка, опираясь на руку молодого служки, которого, видимо, специально наняли для неё, стояла чуть позади них, перебирая янтарные четки.