— Благодарю, князь, за помощь, — раскланялся я.

— Мы бились с вами, Михаил Дмитриевич, плечо к плечу, — несколько патетично воскликнул принц, а потом, как ни в чем не бывало, перешел к высоким материям: — В моих четах во время восстания воевали и сербы, и хорваты, и словенцы, и босняки, и черногорцы. Я разделяю вашу концепцию славянского мира на Балканах!

— Не пропадайте из виду, — посоветовал я, пожимая принцу руку на прощание. — И найдите общий язык с Кундуховым. Костер на Балканах продолжает тлеть, и не за горами момент, когда снова взовьется пламя. Будьте во всеоружии, станьте полезным молодому княжеству. Кто знает, быть может, ваши военные знания ему пригодятся.

Дом в предместье Мэзон-Лаффит семейство Верещагиных называло дачей. Небольшое строение-коробка белого цвета архитектурными изысками не блистало, но при нем были устроены две мастерские для работы Василия Васильевича — летняя с закольцованным рельсом и специальной кабиной и просторная зимняя. Здесь он творил, работая над большим полотном, посвященным третьей атаке Плевны. Моросивший на улице дождь не был ему помехой — свет поступал сквозь огромную 25-метровую стеклянную стену.

До войны Василий Васильевич надеялся поправить свои дела, продав за сумасшедшие деньги — за девяносто две тысячи рублей — Туркестанскую серию своих картин Третьякову, но от долгов окончательно не избавился и теперь готовил Индийский цикл к аукциону, назначенному на начало года в Петербурге. С Балканским все было непросто, много этюдов пропало во время боевых действий. Художнику даже пришлось вернуться в Болгарию, чтобы освежить впечатления от натуры.

— Грустно смотреть на кресты вокруг Плевны. Их столько, что сердце заходится от боли, — признался Верещагин и неожиданно добавил: — Никогда вам, Михаил Дмитриевич, не прощу, что не взяли с собой на Шипку. «Скобелев приветствует войска после победы над Сулейман-пашой» — это был бы шедевр.

Я развел руками:

— Ну, простите, постараюсь исправиться. Вы же рану в ноге тогда не долечили.

Василий Васильевич тяжко вздохнул — пуля, клюнувшая его в ногу при переправе через Дунай, много бед ему натворила. Он до сих пор немного прихрамывал. Правда, трость ему вчера весьма пригодилась.

— Гурко зол за то, что не запечатлел его подвигов, — сетовал Верещагин. — Другие уподобляют меня фотографическому аппарату, упрекают в злоупотреблении реализмом, пророчат провал на торгах и ругают ярмарочным дельцом. Нуте-с, поживем-увидим, что из этого выйдет. Соберутся самые тузовые коллекционеры, может, и завалят меня золотом.

Обнаружить похвальную скромность — это не про Верещагина. В его манере вести свои дела проглядывал не русский, а американец. А в бою — настоящий казак. Редкий типаж, мой старый боевой товарищ: в одной руке шашка, в другой — кисть.

— А император не хочет купить ваши картины? — спросил я, намекая на непростые отношения Верещагина с царствующим домом.

— На его семейку у меня надежды нет, да и желания. Зол я на обитателей Зимнего, потачки пусть от меня не ждут.

— Сурово. Читали про Ахал-теке?

— Читал. Без вас там не справятся. Коли назначат командовать, про меня не забудьте.

— Быть вам комендантом Геок-тепе, коли отправитесь со мной.

Верещагин довольно потер руки. Он от хорошей драчки никогда не бежал. За то и люблю его как брата.

— Вы надолго прибыли?

— На пару дней. Мне нужно отсидеться.

— Куда потом?

— В Ниццу.

— Ах, Côte d’Azur, — мечтательно произнес Верещагин. — Там удивительный свет, воздух настолько прозрачен, что рука так и тянется за мольбертом. Но мне не подходит. Мы, баталисты, народ суровый. Нам подавай пороховой дым и туман над полем боя.

— Вы ненавидите войну, Василий Васильевич.

— Точно также, как и вы, — уверенно парировал Верещагин.

— Но есть одна война, за которую и десяти лет жизни не пожалею…

— С немцами?

— Именно с ними. В последнюю мою поездку в Германию я нашел там много инстинктивной, но вполне себе осознанной ненависти к России, подпитываемой с самого верха. И совершенно очевидна мне позиция высших классов, сделавших ставку на войну с нами. Завтра, через год, через десятилетие — не знаю срока, но они нападут на нас, когда будут готовы. Если мы сейчас не сломаем им хребет, пока они еще не вошли в полную силу, жди, Василий Васильевич, большой беды.

Он внимательно посмотрел на меня и ничего не ответил. А потом принялся крепко журить за неосторожные речи, которые навлекут на меня беды.

Поезд до Ниццы отправился по расписанию, но немного задержался на одном из разъездов. Каково же было мое удивление, когда на пороге купе возникли двое офицеров — военный и жандарм.

— Железнодорожная полиция, господин генерал, — взял под козырек младший по званию. — Мы будем крайне признательны, если ваше превосходительство соблаговолит проследовать за нами.

Я напрягся. В обязанности железнодорожной полиции Франции входила слежка за иностранцами. Меня сочли подозрительным? В Третьей республике все были помешаны на шпиономании, но я же не пруссак, чтобы меня дергали из купе, я в Ниццу спешу по личным делам.

— Какие-то проблемы?

— Никаких проблем, господин генерал. Пойдемте с нами, вы все поймете.

— Я адъютант генерала Сере-де-Ривьера, — с намеком сказал второй офицер в чине капитана штабной службы в коридоре вагона, когда мы избавились от назойливого внимания моих случайных попутчиков по купе.

Прозвучавшая фамилия удивительно точно подходила к конечному пункту моей поездки, но интерес у меня вызвала по иной причине. Сере-де-Ривьера был создателем доктрины французской обороны под названием «Железный барьер» и ключевой фигурой Комитета обороны Франции. Познакомиться с ним интересно, и я догадывался, чем вызвана инициатива со стороны генерала. Но не в поезде же?

О, я недооценил французское art de vivre! В хвосте состава нас ждал шикарный штабной вагон — внешне неприметный, но внутри более чем комфортабельный, его, судя по всему, подцепили на разъезде. Бронза, тяжелые бархатные шторы, хрустальные светильники — все, как в адмиральских каютах на линейных кораблях. Под кадриль обстановке оказались и встречающие — в глазах рябило от золотого шитья, даже на белых жилетах. Немного выбивалась из общего ряда лишь внешность хозяина встречи — Сере-де-Ривьера обликом напоминал скорее профессора Сорбонны, чем многозвездного генерала.

Поблагодарив за визит и попросив о его сохранении в полной тайне, он представил мне всех участников встречи. В вагоне присутствовали помощники военного министра, начальника Генерального штаба и бывшего президента Франции, маршала Мак-Магона, покинувшего свой пост в начале года.

— К чему такая таинственность, господа? — поинтересовался я с лукавой улыбкой.

— Республиканцы, — вздохнули французы. — Для них официальные контакты с царской Россией выглядят как прелюбодеяние монашки со слугой Сатаны. Наш новый президент, к нашему глубочайшему сожалению, испытывает к русским глубокое недоверие.

— Однако! — развеселился я, догадавшись, что ради откровенного разговора французы решили резать правду-матку, прямо в лоб, по-солдатски.

— Войдите в наше положение, — взмолился Сере-де-Ривьера.

— Так и быть, приму за данность.

Французы тут же оживились и принялись расточать мне комплименты. Я попросил перейти к делу. Генералы показали себя на высоте, и начался откровенный разговор. Очень занимательный, следует признать, и выходящий далеко за рамки недоверия, упомянутого в начале встречи — мне выдали полный расклад в отношении планов на противостояние Третьей Республики с Германской империей и даже показали карты.

Стержнем стратегической доктрины была защита восточной границы, основанная на концепции «оборонительных завес». Сере-де-Ривьера придумал поистине не имеющую аналогов систему из больших крепостей с широким поясом фортов, задача которых — направить удара противника туда, где его было бы желательно встретить — в промежутки между «завесами». Четыре главных лагеря, Верден, Туль, Эпиналь и Бельфор, с их густой сетью фортов и укрепленных опорных пунктов не оставляли немцам других вариантов, кроме как воспользоваться двумя нарочно оставленными проходами — Шармским, между крепостями Эпиналь и Туль, или у Стенэ, между Верденом и Монмеди. Оба промежутка открывали прекрасную возможность нанести фланговый удар.