— Там они, немалым числом, — уверенно сообщил нам один из филеров, подведя к оградке барака, за которой в предрассветной мгле открывался вид на нужный нам дом. — Вечером гонца посылали в съестную лавку, за кониной и студнем — едоков на пятнадцать, не меньше. Больше наружу не вылезали. Денег у них завались, а едят всякую дрянь.

— Я бы от студня сейчас не отказался, — печально вздохнул другой агент, суча ногами, чтобы не замерзнуть.

— Разговорчики! — одернул их Федоров.

— Интересно, а откуда у них столько денег? — с намеком спросил Дядя Вася. — Ведь сколько конспиративных квартир и домов снимают, по всей России мотаются, оружие покупают, реактивы для бомб, побеги устраивают за границу, а?

Федоров с ответом замялся, но зарубку для себя сделал, а болтливый любитель студня снова влез с замечанием:

— Они и внешность свою переменили за последний год: раньше все бегали чумазыми, в косоворотках да высоких сапогах, или, как студенты, в пледе внакидку, а ноне все барины, к такому не подступить — пальто с иголочки, а в кармане леволвер.

Мы — я и группа из гвардейских и жандармских офицеров — пытались разглядеть в темноте «объект», как его обозвал Дядя Вася, и никуда не спешили. Он, как взял все в свои руки, действовал вопреки сложившейся тактики арестов на конспиративных квартирах. Квартал был оцеплен двойным кольцом аккурат к середине ночи, жители халуп, окружавших желтый дом, были бесцеремонно разбужены и выведены в безопасное место — в ближайшую извозчичью чайную, работавшую от зари до зари. Конечно, не обошлось без скандалов, шума, рукоприкладства — увы, взаимного — между работягами, отдыхавшими после смены, их склочными женами и полицией, детского ора и прочей демаскирующей чепухи.

— С точки зрения рационального упрямства, нет никакой нужды ломиться толпой в развалюху. Тем более, там уже знают, что мы рядом. Нашумели мы изрядно.

— А как же арест? — неуверенно спросил Федоров.

— Зачем? Если Халтурин с подельниками там, при сопротивлении сотрем их в порошок. Никаких переговоров с террористами!

Предложение Дяди Васи, против ожиданий, встретило единодушное одобрение, даже у жандармов. Они-то знали, как отчаянно в последнее время нигилисты отбивались при арестах, под пули лезть им не хотелось.

— Все отделения на позициях?

— Так точно, Ваше превосходительство! — отрапортовал штабс-капитан Иелита-фон-Вольский.

Этот обер-офицер финляндцев был начальником внешних и внутренних караулов в страшный день 5-го февраля. Он первым вызвался участвовать в захвате преступников. В его зло сощуренных глазах читалось желание пленных не брать. Подобные чувства, уверен, разделяли и солдаты.

Редкой красоты мартовский рассвет озарил высь над столицей. Над горизонтом вдруг ярко вспыхнул тревожный багрянец небесного пожара, перечеркнутый темно-серой лентой облаков.

— Халтурин, Желябов и прочие! Вы окружены, сопротивление бесполезно! — загремел голос Дяди Васи, усиленный жестяным рупором. — Выходить по одному. Перед дверью останавливаться, оружие выбрасывать! Пять минут на исполнение! На шестой открываем огонь!

Поиск бомб вокруг Зимнего дворца

Желтый дом, уже хорошо видный в свете встающего солнца, безмолвствовал.

— Огонь! — непривычно скомандовал Дядя Вася вместо принятого «Пли!», но его поняли.

Громыхнул залп берданок, зазвенели разбитые пулями стекла, из досок обшивки полетела щепа.

— Прекратить огонь!

Вразнобой прозвучали еще несколько выстрелов, пока команда генерала не добралась до самых дальних позиций финляндцев. Пальба стихла. И тут же из дома раздался сухой треск револьверных выстрелов — террористы обозначили свою позицию.

— Огонь! — хладнокровно повторил Дядя Вася.

Перестрелка возобновилась. Развалюха оказалась на удивление крепкой, а мужество ее защитников неиссякаемым. Понимая, что они обречены, продолжали отбиваться. Во время очередного перерыва в обстреле, когда Дядя Вася снова предложил им сдаться, нигилисты начали петь. «Замучен тяжелой неволей», «Смело, друзья, не теряйте бодрость в неравном бою», — звучало под аккомпанемент выстрелов.

Молодые люди, несостоявшаяся надежда нации, сколько в них сил, энергии и таланта, сколько полезного они могли бы сделать для Отечества — совершить научные открытия, научить тысячи детей грамоте, написать прекрасные стихи! Нет, они выбрали самую безумную судьбу! Их жертвенность и железная воля не могли не восхищать и… не вызывать рыданий над пропащим поколением!

Семидесятники лихо качнулись от мирного хождения в народ к бомбе и револьверу — неужели сильные мира сего не могли найти действенных средств, чтобы прекратить это безумие? Неужели кроме виселицы, каторги и сырых тюремных казематов нельзя придумать ничего иного?

Бой длился уже второй час, и звуки перестрелки взбудоражили город. За вторым кольцом оцепления скапливался народ — сперва обыватели рабочих предместий, следом подтянулась чистая публика. Примчалось столичное начальство, сунулось ко мне с замечаниями, не подозревая, что имеют дело с Дядей Васей.

— Господин штабс-капитан! — окликнул он фон-Вольского. — Всех посторонних за линию оцепления!

Полицмейстер и его присные возмутились, а я внутренне аплодировал своей чертовщине — именно так и поступал в бою, когда звучали непрошенные советы.

— Как вы смеете⁈ Что за войну вы устроили в городской черте⁈

— Пошлите кого-нибудь на завод братьев Барановских. Испытаем их новую скорострельную пушку.

— Невозможно! Скобелева нужно остановить! Кто-нибудь! Срочно гонца к Его Высочеству Владимиру Александровичу!

— Милютина! Зовите Милютина!

— Где Лорис-Меликов?

Сердитые возгласы оттесняемых гвардейцами важных чиновников прервал раздавшийся взрыв. В воздух взлетели деревяшки и куски крыши, желтый дом покосился и резко осел на угол, как усталый путник плюхается на обочину, его заволокло дымом, стрельба стихла. Фон-Вольский и несколько солдат бросились к месту взрыва, за ними поспешал Федоров, неловко придерживая на боку шашку. Дядя Вася помчался следом, успев скомандовать общую атаку и вынимая на ходу револьвер.

— Держи! Хватай!

Из грязно-сизого облака, в котором скрылся двор, в направлении пустыря, примыкавшего к желтому дому, вырвались две фигуры — одна широкая и крепкая, другая субтильнее, в элегантном пальто. Но Дядя Вася был докой в организации засад, пути отхода террористов просчитал заранее и дом обложил плотно. Выстрелы из засады срезали беглецов, как тростинки.

Рухнув замертво, они лежали на талом снегу, разбросав руки. Здоровяк с кулаками как булыжник, сраженный наповал, не шевелился. Его спутник сумел перевернуться и смотрел в золотистое небо, изо рта, перепачканного кровью, вырывался пар, красивое лицо с бородкой и большим чистым лбом искажала гримаса страдания.

— Это Михайлов, вожак шайки! — воскликнул радостно Федоров.

— Мы не шайка, — с трудом ответил раненый, — мы боремся за народ!

Грохнул револьверный выстрел, лоб Михайлова украсила аккуратная дырочка.

— Что вы творите⁈ — Федоров оцепенело уставился на фон-Вольского. — Как же показания, суд?

Штабс-капитан невозмутимо перезарядил револьвер.

— Миша, расхлебывай эту кашу, — с какой-то глубокой печалью в голосе сказал мне Дядя Вася.

— Ваше превосходительство! — фон-Вольский с тревогой заглянул мне в лицо. — Осуждаете?

Я, проморгавшись от зеленых кругов перед глазами, тихо сказал:

— Полковник, ступайте искать Халтурина.

Дождавшись, когда Федоров нас покинет, ответил штабс-капитану:

— Николай Адольфович, вы верно уловили мою мысль пленных не брать.