— Красиво идут! Интеллигенция! — засмеялся Дядя Вася. — Накрыть их из пулеметов кинжальным огнем, посмотрел бы, как запоют.

Но я также наступал на Зеленых горах. Музыка очень помогает солдату сохранить дух. Это важнейшая, но позабытая заповедь Наполеона.

— Перебежками в цепях, Миша, и никак иначе. Что-то похожее демонстрировала наступающая сторона. Но будь немцы поумнее, закопались бы в землю, и хрен бы их кто выбил.

Да, я заметил. Не желают германцы за лопату браться. И совсем не думают о тыловых редутах. Укрепились бы в глубину, и получили бы прекрасную возможность для маневра против фланговых охватов. Особливо против кавалерии. Я заметил, что немцы начали придавать ей большое значение, сводя в большие соединения и придавая им самостоятельную роль.

— Ошибка! Что может сделать конница против пехоты в окопах? А вот один или два пулемета против такой массы — смерть!

В германской армии не считается позором, если кавалерия нарвется на сильный огонь. И ставка делается исключительно на холодное оружие. Спешивание, стрельба — это не для конницы. Быстрота и натиск!

— Архаика! Самостоятельная роль? Да, глубокие рейды по тылам, но атаки в пешем строю! А гонять кавалерию на поле боя большой толпой — бред!

Возможно, вы правы. Маневренность куда важнее — в этом мы ни раз убедились даже в Далмации, не говоря уже о Шипкинских боях. Немцы зациклились на мысли, что, если офицеры-кавалеристы на высоте, они могут уловить наиболее чувствительный момент и добиться страшных результатов, если атаковать дерзко и внезапно. Пехоте не останется ничего другого, кроме как лечь на землю и только тем спастись. Но не могу не отметить ловкости, с которой перемещаются по полю боя прусские эскадроны. И лошади у них прекрасные — болота, канавы, кусты для них не препятствие. Разведка, караулы, пропускные посты — все очень неплохо поставлено, должен признать.

— И что? — рассердился Дядя Вася. — Нет, в кавалерийских наскоках я вижу не силу, а слабость немцев. И возможность, Миша! Отличную возможность научить их родину любить! Для пулемета нет разницы между ассегаем и палашом!

Я задумался. Идеи Дяди Васи требовали коренного изменения полевых уставов. Да вот беда: как втолковать эту необходимость нашим генералам, привыкшим долбить чугунным лбом в укрепления противника?

Вероятно, немцы посчитали, что достаточно побряцали оружием и я поражен боеготовностью I и XV корпусов.

На обеде, завершающим маневры, где присутствовали сто две персоны в золотом шитье галунов и эполетов и я как белая ворона — в неизменном белом кителе, император Вильгельм усадил меня рядом и натуральным образом обласкал как родного сына, не уставая расточать мне комплименты. Он был от рождения сухорук, но умело скрывал свой изъян — имел специальную вилку с лезвием, как у ножа. Ею он пользовался с отменной ловкостью, а его лакей постоянно менял прибор. Отделив несколько кусочков от окорока в вине по-бургундски, монарх выдал мне странную фразу:

— Вы меня проэкзаменовали до моих внутренностей. Вы видели два корпуса, но скажите Его Величеству, что все пятнадцать сумеют в случае надобности исполнить свой долг так же хорошо, как эти два.

Я замер и сделал вид, что не знаю, что предпочесть — мозель-муссе или рейнвейн. Принц Фридрих-Карл, корча из себя лихого рубаку, хлопнул меня по плечу, наклонился и добавил:

— Дорогой друг, делайте что хотите, но Австрию мы вам не отдадим!

Эти странные реплики — не столь уж и странные, если подумать! — убедили меня окончательно в том, с чем я прибыл на маневры: немцы готовились к войне с нами. Что ж, пусть петербургская немощь тешит себя иллюзиями, я же не только напишу подробный доклад о прошедших маневрах, но и подготовлю план войны с Германией, хотя меня никто и не просил. Милютин — вот кто меня поймет, вот кто точно также, как и я, подозревает Берлин в нечестной игре. Великий князь Михаил Николаевич попросил меня не афишировать связи с военным министром, когда я был в Петербурге. Я потому-то и не пошел к нему на прием. Но мне совершенно очевидно, что мыслим мы в одном ключе. Для чего иначе потребовалось Дмитрию Алексеевичу создавать оборонительный плацдарм на наших западных границах и укреплять крепости — форты Новогеоргиевска и цитадель Варшавы?

Все эти воспоминания и мысли теснились в моей голове, пока ехал в Париж. Да, я выбил для себя трехмесячный отпуск, и не воспользоваться близостью к границе с Францией было бы непростительной глупостью. На Париж у меня серьезные планы — не загул, но важные встречи. И, быть может, немного личных…

— Первую схватку с германцем русская армия с треском проиграла, — спустил меня с небес на землю Дядя Вася.

Расскажите!

Генерал решительно завладел моим телом, вытащил карту Германии из саквояжа и принялся чертить схему не столь уж далекой будущей битвы в Восточной Пруссии — фантастика, если вдуматься. Но крайне полезная фантастика!

Так я узнал имена двух генералов, с именами которых связана тяжелые страницы истории русского оружия — Самсонова и Ренненкампфа. Дядя Вася говорил о них с осуждением, но не мог не признать, что в трагедии больше виноват Генеральный штаб, поставивший неверные задачи двум армиям, наступление которых напоминало удар растопыренными пальцами. Но и слепота командующих, лишенных нормальной разведки. Один потерял противника и даже не понял, что немецкое отступление превратилось в маневр. Другой влез в ловушку и утратил связь с наступающими частями. Германец таких ошибок им не простил. Но главное не это, а совершенство железных дорог Германии, позволяющее маневрировать огромными соединениями на значительных расстояниях. Переброска двух корпусов с французского фронта в восточную Пруссию — впечатляющая операция.

— Всякая сила имеет оборотную сторону. Сеть германских дорог это великолепный, отлаженный механизм. Разрушь его — и получишь ключ к успеху в войне с германцем, — задал мне загадку рассказчик.

Но по зрелому рассуждению я нащупал рациональное зерно в его словах и приступил к наброску плана. Сложность заключалась в том, что так еще никто не воевал. Это с одной стороны. А с другой — технический прогресс, особенно в военной сфере, ставил перед теоретиками будущих войн задачи, на которые могла ответить лишь практика. Каким бы ни был Мольтке гениальным штабистом, маневры I и XV корпусов убедили меня скорее не в силе, а в неготовности армии Второго Рейха к современной войне. И этим непременно стоило воспользоваться.

Но как? Как побороть закостенелость нашего генералитета, привыкшего воевать по-старинке? С кем создавать новую доктрину и учить армию воплощать ее в жизнь? Одни мои мысли уносились в кабинеты военного министерства, а другие — в Туркестан, к теоретикам и практикам. И если на севере я мог рассчитывать на понимание и единомышленников в лице Милютина и его людей, то юг меня тревожил. Во мне крепло убеждение, что геоктепинскую экспедицию ждет феерический провал — слишком шапкозакидательское настроение царило среди генералов, назначенных командовать.

Германские войска на маневрах, 1880-е годы

Оазис Ахал-теке. Русский вагенбург под аулом Денгли-тепе, 29 августа 1879 года.

Подполковник Авенис Герасимович Меликов, командир 3-го батальона лейб-гренадерского Эриванского полка, никак не мог заставить себя поспать хоть полчаса. И дело не в удушливой атмосфере узкой и тесной киргизской кибитки-юломейки, разбитой для него нестроевыми, а в том возбужденно-удручающем состоянии, в коем пребывал штаб-офицер. Он никак не мог прийти в себя от изумления или, правильнее сказать, от сокрушительного, мягко говоря, щелчка по носу — отборные, овеянные славой батальоны эриванцев, куринцев, ширванцев, грузинцев и кабардинцев были вынуждены отступить от стен глиняной крепостицы, где засели текинцы.