И он ждёт меня в Москве.

— Иван Дмитриевич, — мой голос был хриплым, чужим, словно я разучился говорить. — Француз… он сказал, откуда у него это?

— Сказал, — Иван Дмитриевич подался вперёд, и в его глазах, обычно холодных и расчётливых, я увидел отблеск страха. Не перед шпионом с кинжалом, а перед чем-то непознанным, перед бездной. — Он сказал, что получил это от человека, который руководит «Проектом Перелома». И что этот человек уже в России. И что его знания… обширнее ваших.

Я снова посмотрел на синие буквы, написанные шариковой ручкой. «Идиот».

Это слово резануло больнее всего. Это был не высокопарный слог девятнадцатого века. Это был стиль интернет-форумов, стиль комментариев на YouTube, стиль моей эпохи. Циничный, злой, компетентный и безжалостный.

«Инженер».

Я встал и подошёл к окну, упёршись лбом в холодное стекло. Ливень за окном превратил мир в сплошное чёрное месиво. Где-то там, в этой темноте, тянулась моя телеграфная линия. Моя гордость. Моё дитя.

А где-то в Москве, возможно, в богатом особняке или в секретной лаборатории, сидел человек, который смеялся над моим «резиноидом», пил кофе (наверняка настоящий) и ждал.

Война с Наполеоном, к которой я так готовился, вдруг показалась мне простой и понятной дракой дворовых мальчишек по сравнению с тем, что надвигалось из тени. Это была уже не война держав. Это была война времён.

— Иван Дмитриевич, — я резко повернулся к нему. Рука больше не дрожала. Страх ушёл, вытесненный холодной, злой, почти ледяной решимостью. — Усильте охрану линии втрое. Любой ценой.

— Нам нужно в Петербург. К Императрице! — сказал он, быстро пряча пустой портсигар обратно в карман, словно тот жёг ему руки.

— Нет, — я посмотрел на угасающий огонь в камине. — К чёрту Петербург. Мы должны закончить линию до Москвы. И сделать это быстрее, чем планировали. Мы должны быть там раньше, чем он ожидает.

— Почему такая спешка, Егор Андреевич? — Иван Дмитриевич встал, накидывая плащ.

— Потому что, Иван Дмитриевич, — я взял со стола листок с невозможным текстом, скомкал его в кулаке, чувствуя сопротивление плотной бумаги, и швырнул в камин, — кажется, у нас появился конкурент. И он играет чёрными. А чёрные, как известно, бьют подло, но сильно.

Листок вспыхнул не сразу — материал сопротивлялся огню, чернея и сворачиваясь, прежде чем заняться ядовитым зеленоватым пламенем.

«Проект Перелом».

Ну что ж, коллега. Ты хочешь встретиться в Москве? Хочешь показать, кто здесь настоящий прогрессор? Будет тебе встреча.

Но учти: я — русский помещик Егор Воронцов. За мной — Уваровка, за мной — мои люди, моя семья, моя земля. А мы, русские, незваных гостей встречать умеем. Даже если эти гости пришли из будущего с формулами полимеров.

— И ещё, Иван Дмитриевич, — добавил я уже у двери. — Найдите мне серу. Много серы. И гуттаперчу. Кажется, пришло время учить матчасть.

Я погасил лампу. Комната погрузилась во мрак, лишь угли в камине тлели зловещим багровым светом, напоминая глаза хищника в ночи.

Игра перестала быть томной. Она набирала новые, смертельные обороты.

Зеленоватое пламя в камине погасло, оставив после себя лишь едкий, химический запах горелого пластика — запах, которому не место в девятнадцатом веке. Этот запах щекотал ноздри, вызывая фантомные воспоминания о горящих свалках Подмосковья и плавящейся изоляции на перегруженных серверах.

Я стоял неподвижно, глядя на почерневший пепел, в который превратилось послание моего врага. Страх, сковавший меня в первые минуты, улетучился. Его место заняла холодная, звенящая пустота. Такое чувство бывает у хирурга, когда во время плановой операции открывается массивное кровотечение: эмоции отключаются, мир сужается до операционного поля, а мозг начинает работать с пугающей скоростью и четкостью.

«Идиот», — написал он.

И самое страшное было не в оскорблении. Самое страшное было в том, что он был прав.

Я закрыл глаза, вызывая в памяти справочники по материаловедению, которые когда-то листал в прошлой жизни. Льняное масло. Окисление. Полимеризация. Мой «резиноид» был хорош как временное решение, как заплатка. Но он действительно был хрупким. При минус тридцати — а русские зимы суровы — затвердевшая масса просто потрескается от температурного сжатия провода. В микротрещины попадёт влага, замерзнет, расширится, и изоляция осыплется, как старая штукатурка.

Вся линия, все эти шестьдесят вёрст триумфа, зимой превратятся в бесполезную гирлянду на гнилых столбах.

Я обернулся. Иван Дмитриевич всё ещё стоял у двери, застегивая плащ. Он внимательно наблюдал за мной, и в его прищуренных глазах я читал настороженность. Он ожидал увидеть панику, растерянность, может быть, отчаяние. Но он видел нечто иное, и это иное заставляло опытного интригана Тайной канцелярии нервничать.

— Вы сказали про серу и гуттаперчу, Егор Андреевич, — тихо напомнил он, нарушая тишину. — Это… контрмеры?

— Это работа над ошибками, Иван Дмитриевич, — жестко ответил я, подходя к столу и рывком выдвигая ящик с картами. — Наш невидимый друг указал мне на слабое место в броне. И за это я ему даже благодарен. Он думает, что напугал меня. Думает, что я забьюсь в щель и буду ждать его хода.

Я развернул на столе карту губернии. Палец с силой уперся в точку, обозначающую Тулу, и провел линию на север.

— Но он ошибся в оценке противника.

— Что мы будем делать? — Иван Дмитриевич подошел ближе. Его тон изменился. Теперь он говорил не с подопечным изобретателем, а с командиром перед боем.

— Мы меняем стратегию. Полностью, — я поднял на него взгляд. — До этого мы играли в песочнице. Строили куличики, радовались, что они не рассыпаются. Теперь начинается война.

— Линия до Москвы? — уточнил он.

— Да. Но не так, как планировали. Никаких «постепенных этапов». Никаких зимних каникул для строителей. Мы должны быть в Москве до первых серьезных морозов.

Иван Дмитриевич скептически покачал головой:

— Это невозможно, Егор Андреевич. Осень на носу. Дожди размоют дороги. Людей не хватит.

— Людей вы найдете, — отрезал я, и в моем голосе прозвучали металлические нотки, которых я сам от себя не ожидал. — Поднимите гарнизоны. Привлеките каторжан. Мне плевать. Но мне нужны тысячи рук. Прямо сейчас.

Я схватил перо, макнул его в чернильницу и начал быстро набрасывать список на чистом листе.

— Первое: гуттаперча. Это застывший сок деревьев, растут в Малайе, на островах. В Европе она уже известна как диковинка, из неё делают трости, посуду. У английских купцов в Петербурге она должна быть. Скупите всё. Любые партии, по любой цене. Золотом, векселями, угрозами — неважно. Мне нужно много. Очень много.

— Гуттаперча… — Иван Дмитриевич пробовал слово на вкус. — Запишу. А сера?

— Сера есть на уральских заводах, у Строганова. Напишите ему от моего имени, пусть шлёт обозы немедленно. Срочно. Мне нужно «вулканизировать» изоляцию. Сделать её эластичной, как кожа, и прочной, как камень. Только так мы переживем зиму.

Я швырнул перо на стол. Чернильная клякса расплылась по бумаге, как черная кровь.

— Он думает, что я буду защищаться, Иван Дмитриевич. Что я буду перекладывать изоляцию на уже построенном участке и топтаться на месте. Но мы пойдем вперед. Мы потянем линию на новой изоляции сразу к Москве. А старый участок… старый участок мы переделаем по ходу дела, не останавливая движения.

Иван Дмитриевич смотрел на меня с нескрываемым удивлением.

— Вы изменились, Егор Андреевич. За последние десять минут.

— Я просто снял розовые очки, — мрачно усмехнулся я. — Знаете, Иван Дмитриевич, я ведь до последнего надеялся, что мои знания здесь — это дар. Что я смогу просто улучшать жизнь, лечить людей, строить машины. Но этот «Инженер»… он прав в одном. Это шахматная доска. И если ты не бьешь фигуру противника, он бьет твою.