— Напугал, Егорушка, — пробормотала она, не оборачиваясь, но я чувствовал, как она улыбается. — Не видела, как ты вошёл.

— А я специально тихо, — шепнул я ей на ухо, не разжимая объятий. — Хотел тебя удивить.

Она повернулась в моих руках, и я увидел её лицо — раскрасневшееся от жара печи, с выбившимися из-под платка прядями волос. Глаза её сияли, а на губах играла лёгкая улыбка.

— Машенька, — сказал я, глядя ей в глаза, — когда приедут две новые семьи, присмотрись к ним. Нужно подобрать нам работницу в дом.

Улыбка на её лице померкла, и она отстранилась, глядя на меня с недоумением.

— Зачем это, Егорушка? — спросила она, нахмурившись. — Тебе не нравится, как я готовлю? Или непорядок у нас дома?

Я понял, что задел её за живое. Машенька была гордой, и мысль о том, что она не справляется с хозяйством, явно её обидела.

— Всё у нас хорошо, Машенька, — поспешил я успокоить её, снова притягивая к себе. — Да только ты уже и не крестьянка, и не дочь купеческая, а боярыня. Поэтому не по статусу тебе самой всё делать. Понимаю, что непривычно, но так нужно.

Она смотрела на меня несколько секунд, словно пытаясь понять, не шучу ли я. Потом вздохнула, повернулась ко мне, обняла крепко-крепко и сказала:

— Хорошо, Егорушка. Я сама к этому всё никак не привыкну.

Её голос звучал немного грустно, и я понял, что ей действительно трудно принять свой новый статус. Всю жизнь она была дочерью купца — пусть и зажиточного, но всё же не боярина. А теперь, сама стала боярыней, да еще и выйдя за меня замуж, она в одночасье стала хозяйкой большого поместья. И это требовало перестройки всего её мировоззрения.

— Вот потихоньку и привыкай, солнышко моё, — сказал я ласково, поглаживая её по волосам. — Тебе теперь другие дела предстоят — не у печи стоять, а хозяйством управлять, распоряжения давать, за порядком следить.

— Егорушка, а почему именно из приезжих? — спросила она, подняв на меня глаза.

Я задумался, подбирая слова. Мне нужно было объяснить ей так, чтобы не обидеть, но и чтобы она поняла мою логику.

— Понимаешь, Машенька, деревенские-то привыкли уже к тебе, что ты дочь купеческая, — начал я осторожно. — Они тебя знают. Им трудно будет перестроиться и начать видеть в тебе боярыню.

Машенька задумчиво кивнула, соглашаясь с моими словами.

— А те люди тебя не знают, — продолжил я, — поэтому сразу начнут относиться как к боярыне. Перестраиваться не придётся. Поэтому лучше, если сделаешь именно так, как я сказал.

Она помолчала немного, обдумывая мои слова, а потом кивнула и улыбнулась — на этот раз искренне, без тени обиды.

— Конечно, сделаю, Егорушка, — сказала она мягко. — Ты всегда дело говоришь. И правда, проще начать с чистого листа, чем пытаться изменить то, что уже сложилось.

Я улыбнулся, довольный её пониманием, и снова обнял её, вдыхая родной запах. В такие моменты я особенно остро чувствовал, как мне повезло с женой — умной, чуткой, понимающей.

— Ну а теперь, — сказал я, отпуская её, — давай-ка покажи, что там у тебя в котелке так аппетитно булькает?

Машенька рассмеялась, и её смех, звонкий и чистый, наполнил избу радостью. Она повернулась к печи и сняла крышку с котелка, выпуская облако ароматного пара.

— Похлёбка грибная, — сказала она с гордостью. — С картошкой, как ты любишь. И пирог с рыбой уже почти готов. Митяй щуку воооот такую принес, — она развела руки в стороны, показывая размер щуки — как заправский рыбак, прям.

Я вдохнул аромат похлёбки и почувствовал, как рот наполняется слюной. После беготни туда-сюда аппетит разыгрался не на шутку.

— Ну, зови к столу, хозяюшка, — сказал я, потирая руки. — Умоюсь только с дороги.

Пока Машенька накрывала на стол, я вышел во двор, зачерпнул воды из бочки и с наслаждением умылся, смывая всю усталость.

Затем зашел в дом, где меня ждал вкусный обед и любящая жена.

Через пару часов после того, как я пообедал, зашёл Степан. Он был в старой рубахе, закатанной до локтей, с полотенцем, перекинутым через плечо. Видно было, что он только что умылся — капли воды блестели в его бороде.

— Барин, где рыбу коптить? — спросил он, почесывая затылок.

Я оглядел двор:

— Да хоть здесь, где как обычно, — ответил я, указывая на место возле колодца. — Тут и ветра не так много, и вода рядом, если вдруг искра на что упадёт.

Степан кивнул, соглашаясь с моими доводами, и, развернувшись, пошёл к калитке своего двора. Я же присел на крыльцо, наблюдая за суетой в деревне. Бабы гоняли кур в курятнике, мужики заканчивали последние дневные дела, а детвора после обеда снова носилась кто куда.

Вскоре из-за забора показалась процессия — Степан, Гришка и Митяй вынесли каждый по коптилке: две старые, уже почерневшие от копоти и сажи, и одна новая, видимо, недавно сделанная.

— Вот, Егор Андреевич, всё как вы велели, — доложил Митяй, расплываясь в улыбке.

— Молодцы, — похвалил я. — Знатный улов! На такой рыбалке я бы и сам не отказался побывать.

— Так вы в следующий давайте с нами, барин, — предложил Гришка, раскладывая коптилки. — Там на реке такие места есть — закинешь удочку и не успеваешь вытаскивать!

— Обязательно, — кивнул я. — Только вот дел пока много, никак выбраться не могу.

Подготовив рыбу, мужики сложили её в коптилки, пересыпав травами и специями, которые Фома привёз из города. Потом разожгли костёр и, дождавшись, когда дрова прогорят до углей, засыпали их щепой. Воздух наполнился запахом горящего дерева и пряных трав.

Пока рыба коптилась, я подозвал Машку, которая с любопытством наблюдала за процессом.

— Машенька, сходи, позови мать, — попросил я. — Пусть поставит отваривать молодую картошечку. Да скажи, пусть не переваривает — а дальше всё, как я говорил.

Машка кивнула и убежала исполнять поручение. Через некоторое время из избы донеслись звуки передвигаемой посуды и плеск воды — видимо, тёща уже взялась за дело.

Я отошёл в сторонку и присел на лавку, наблюдая за тем, как мужики хлопочут у коптилен. Запах копчёной рыбы уже начал распространяться по двору, привлекая внимание соседей. То и дело кто-нибудь заглядывал через забор, интересуясь, что это мы затеяли.

— Ужин готовим, — отвечал я с усмешкой. — Приходите вечером, может, и вам перепадёт, если останется.

Машка вернулась и сообщила, что мать уже поставила картошку. Я кивнул и отправился в избу, чтобы проследить за следующим этапом приготовления. В горнице было тепло и уютно. Тёща хлопотала у печи.

— Скоро будет готова, Егор Андреевич, — сказала она, заметив меня. — Вон, уже почти дошла.

Я подошёл, проверил картошку ножом — действительно, уже почти готова. Отлично, самое время приступать к следующему этапу.

— Сливайте воду, — распорядился я. — А теперь нужно её обжарить на сковороде с маслом и луком. И немного укропа добавьте, для аромата. Уже в конце.

Тёща удивлённо посмотрела на меня, но спорить не стала.

Они сделали всё буквально так, как я рассказал. Слили воду, нарезали лук и обжарили всё вместе на сковороде с прожилистым салом. В итоге, отварив и обжарив, добавили сверху зелени — укропа и петрушки из огорода — и поставили на стол.

К этому времени и рыба закоптилась. Мужики аккуратно достали её из коптилен — горячую, ароматную, с золотистой корочкой. Запах стоял такой, что слюнки текли. Разложили на большом деревянном блюде, украсив луком и зеленью.

Пока женщины накрывали на стол, Степан с Митяем сходили к погребу и достали бочонок пива — тёмного, с густой пеной. Разлили по кружкам, и аромат хмеля смешался с запахом копчёной рыбы и жареной картошки.

Когда все собрались за столами, я поднял кружку с пивом:

— Ну, за удачный улов и хороший ужин!

Все дружно выпили, и началась трапеза. Рыба горячего копчения таяла во рту, а картошка, приготовленная по-новому, оказалась настоящим открытием для крестьян.

— Ай да картошечка! — восхищалась жена Степана, накладывая себе вторую порцию. — Отродясь такой не едала! И как вы только додумались так её приготовить, Егор Андреевич?