— Зашиваем? — спросил я.

— Только края, — ответил он. — Рана должна дышать, гной будет выходить еще долго. Оставим открытой, под повязкой.

Когда последний стежок был наложен, Ричард отступил от стола, стягивая окровавленные перчатки.

— Всё, — выдохнул он. — Теперь всё зависит от его природы.

Я убрал маску с лица раненого. Лицо его было серым, но дыхание стало ровнее, глубже. Гной ушел, давление на органы ослабло.

Иван Дмитриевич вышел из тени. Он смотрел на пулю в лотке так, словно это был драгоценный камень.

— Он будет жить? — спросил он хрипло.

— Мы сделали всё, что могли, — ответил Ричард, вытирая руки. — Кризис минует через сутки. Если не начнется лихорадка — выживет. Но ему нужен покой. Полный покой. Никаких допросов, никаких переездов минимум месяц. Мы будем ставить капельницы, чтоб улучшить его состояние. Каждый день.

Иван Дмитриевич кивнул, но в его глазах я видел другое. Ему нужна была информация. Сейчас.

— Когда он очнется?

— Через час-два, когда выйдет эфир, — ответил я. — Но он будет слаб.

— Мне нужно пять минут, — твердо сказал Иван Дмитриевич. — Пять минут, как только он откроет глаза.

Я хотел возразить, но посмотрел на измученное лицо спецслужбиста и понял — это не прихоть. Это долг.

— Хорошо, — согласился я. — Но только пять минут. И я буду рядом.

Мы перевезли пациента в отдельную палату. Ричард остался дежурить, я вышел на крыльцо, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Меня слегка пошатывало от напряжения.

Во дворе стояли мрачные охранники. Они не задавали вопросов, но их взгляды сверлили меня насквозь.

Через час дверь лечебницы приоткрылась. Вышел Иван Дмитриевич. Вид у него был такой, словно он сам только что перенес операцию, но в глазах горел огонь триумфа.

Он подошел ко мне и облегченно вздохнул.

— Спасибо, Егор Андреевич, — сказал он тихо. — Вы спасли не просто человека. Вы спасли… многое. Он заговорил. Успел сказать главное.

— Кто он? — тихо спросил я.

Иван Дмитриевич посмотрел на меня долгим взглядом, потом ответил:

— Майор Плешин Иван Гаврилович. Один из наших лучших агентов. Работал во Франции, собирал информацию о военных планах Наполеона. Был раскрыт, получил пулю при побеге. Но сумел уйти, добраться до границы, потом до Москвы.

— Информация, которую он привёз — ценна?

— Очень, — кивнул Иван Дмитриевич. — Если он поправится окончательно и сможет рассказать всё подробно — мы узнаем многое. Очень многое.

Он посмотрел в сторону далекого завода, потом на столб, на котором была установлена механическая лампа…

— Знаете, Воронцов, — вдруг сказал он, переходя на официальный тон, но с ноткой теплоты. — Я иногда думаю, что вы хирург во всем. Режете по живому нашу матушку-Россию. Больно, кровь, гной… Но, может быть, это единственный способ вытащить ту пулю, что засела у нас в боку и не дает двигаться.

Он бросил еще раз на меня быстрый взгляд и направился к карете.

— Берегите его, — сказал он напоследок. — И готовьте новые стволы. Скоро они нам очень понадобятся.

Следующие три дня я почти не покидал лечебницу. Ричард дежурил у постели раненого, меняя повязки, проверяя температуру. Я помогал, чем мог — подавал инструменты, готовил лекарства, следил за дыханием.

Майор Плешин то приходил в сознание, то снова проваливался в беспамятство. Бредил, что-то бормотал на непонятном языке — то ли французском, то ли немецком. Иван Дмитриевич сидел рядом, записывал обрывки фраз.

При этом обучение на заводе и в лечебнице продолжалось. Николай на заводе проводил лекции для мастеров, объясняя им принципы новых технологий, а в лечебнице рассказывал о свойствах эфира и тех операциях, которые ранее были недоступны, а сейчас благодаря наркозу их можно делать без страха потерять человека.

Илья Прохорович Ковалёв, московский оружейник, который поначалу смотрел на всё скептически, теперь был одним из самых прилежных учеников. Он первым приходил на занятия, последним уходил, задавал вопросы, делал подробные записи.

— Егор Андреевич, — подошёл он ко мне на четвёртый день, — я хочу извиниться за своё поведение в первый день. Я был неправ. То, что вы делаете здесь — это действительно революция. Я многое понял.

Я пожал ему руку:

— Не за что извиняться, Илья Прохорович. Здоровый скепсис — это хорошо. Главное, что вы открыты новому.

Он кивнул:

— Когда вернусь в Москву, буду внедрять ваши методы на Оружейной палате. И других учить.

— Вот и славно, — улыбнулся я. — Это и есть наша цель.

На третий день температура у майора Плешина начала спадать. Воспаление отступило. Рана заживала чисто, без нагноения.

Ричард выдохнул с облегчением:

— Кризис миновал. Будет жить.

Иван Дмитриевич впервые за три дня улыбнулся:

— Ричард, вы сотворили чудо. Спасибо.

Ричард устало кивнул:

— Не меня благодарите. Благодарите Егора Андреевича и эфир. Без них он бы не выжил.

Я посмотрел на спящего майора. Он дышал ровно, спокойно. Лицо уже не было таким бледным. Губы порозовели. Капельницы давали результат.

Иван Дмитриевич повернулся ко мне:

— Егор Андреевич, вы понимаете, что этот случай — не последний?

Я посмотрел на него:

— В смысле?

— Таких, как Плешин, у нас много, — объяснил он. — Агенты, разведчики, курьеры. Они рискуют жизнью каждый день. И многие получают ранения. Не все доживают до помощи. А те, кто доживает — часто умирают от заражения, потому что врачи не умеют оперировать правильно.

Он сделал паузу:

— Ваша лечебница, ваши методы — это спасение для таких людей. Я хочу, чтобы вы обучили как можно больше врачей. Чтобы в каждом крупном городе были специалисты, способные провести такую операцию.

Я кивнул:

— Так уже. Ричард уже обучает лекарей. Николай помогает с теорией. Через месяц уже вторая группа разъедется по своим городам. Будут учить других.

— Хорошо, — Иван Дмитриевич поднялся. — Я доложу наверх. Возможно, будет дополнительное финансирование. Для расширения лечебницы, для покупки оборудования, для дополнительного обучения.

Через неделю майор Плешин окончательно пришёл в себя. Температура нормализовалась, рана затягивалась. Он был слаб, но мог говорить, даже сидеть с поддержкой.

Иван Дмитриевич провёл с ним несколько часов, записывая всё, что тот помнил. Когда вышел из палаты, лицо у него было серьёзным.

— Информация бесценна, — сказал он мне тихо. — То, что он рассказал, изменит многое в наших планах. Вы спасли не просто человека, Егор Андреевич. Вы, возможно, спасли тысячи жизней наших солдат.

Я не знал, что ответить. Просто кивнул.

Если раньше, во времена экспериментов с лампами, цеха напоминали мастерскую безумного, но гениального часовщика, то теперь это было логово зверя. Тяжёлого, железного, голодного зверя, который пожирал стальные болванки и выплёвывал смерть.

Я смотрел на сборочную линию. Термин «конвейер» в этом времени ещё не изобрели, но суть мы с Григорием ухватили верно. Разделение труда.

В начале длинного стола лежали готовые стволы — тяжелые, хищные, с четырьмя широкими нарезами внутри. Их любовно, словно младенцев, протирали промасленной ветошью. Дальше к ним крепили ложа — тёмный, выдержанный орех. Следом шла врезка замка.

Именно здесь, на врезке, колдовали братья Волковы с обученными ими же мастерами.

Я зашел в зал. Шум пневматических приводов и стук молотков сливался в сплошной гул, но мастера понимали друг друга с полуслова.

— Иван, зазор! — крикнул Антон, не отрываясь от верстака. — Ты мне замок сажаешь слишком туго, дерево поведёт!

— Не поведёт, Антоша! — весело отозвался младший Волков, ловко орудуя стамеской. — Орех сухой, как порох, три года лежал. А плотная посадка — это точность боя. Егор Андреевич велел люфтов не допускать!