— Мы могли заготовить десяток шаблонов: «Погода ясная», «Гвардия готова», «Ура Императрице», — пояснил Иван Дмитриевич с усмешкой. — И когда генерал попросил бы отправить что-то похожее, мы бы просто дали сигнал в Тулу: «Вариант номер пять». И оттуда пришел бы идеально заготовленный ответ.

— Может быть, — кивнул я. — Но теперь этот номер не пройдёт. В том портфеле, который сейчас охраняет этот фон Беринг в кабинете у Павла, лежат не стихи Пушкина и не сводки погоды.

— А кто такой Пушкин? — Спросил Иван Дмитриевич.

— Скоро узнаете. Лет через двадцать. Сказочник и поэт. Да не важно, — отмахнулся я.

Я прошёлся по комнате, чувствуя, как внутри нарастает холодное напряжение.

— Там шифры, — сказал я. — Наборы случайных букв и цифр. Или бессмысленные фразы. Контрольные группы.

Николай побледнел. Он снял пенсне и начал яростно протирать его полой сюртука.

— Но, Егор Андреевич… Это же меняет всё дело.

— Почему? — не понял Александр. — Какая разница, что передавать? Точки и тире одинаковые.

— Разница огромная, Саша, — я резко повернулся к нему. — Если я передаю осмысленную фразу, например: «Присылайте подкрепление», и в слове «подкрепление» одна буква исказится из-за помех — будет «подкремление» — любой дурак поймёт смысл. Мозг сам исправит ошибку.

Я подошёл к доске, где висела азбука Морзе.

— А теперь представь, что в пакете Каменского написано: «ДК9−4B». И из-за треска на линии или дрогнувшей руки оператора в Туле мы примем «ДК9−4К».

— Ошибка, — прошептал Александр.

— Не просто ошибка. Провал. Для военных это будет означать, что система ненадёжна. Что шифр передан неверно. А неверный шифр в бою — это удар по своим или нераскрытый приказ.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только гудением печи. Мы все понимали, что ставки только что выросли до небес. Одно дело — передать приветствие. Другое — передать бессмыслицу с абсолютной точностью, без права на контекстную догадку.

— Соболев пишет, что офицер ведет себя крайне сухо, — добавил Николай, глядя на остановившуюся ленту. — Сидит с портфелем в обнимку, на вопросы не отвечает, на чай не соглашается. Ждёт сигнала.

— Ещё бы, — хмыкнул Иван Дмитриевич. — Это доверенный порученец. Глаза и уши Каменского. Он там, чтобы убедиться, что Паша Соболев не спрятал под столом карлика-чревовещателя.

Я подошёл к аппарату. Нужно было успокоить людей в Туле. Если Паша начнёт дёргаться, он передаст нервозность аппарату. А дрожащие руки на ключе — это лишние точки там, где должны быть тире.

— Николай, отбивай ответ, — скомандовал я.

Фёдоров сел, выпрямил спину, но я видел, как напряжены его плечи.

— Пиши: «Информацию приняли. Офицеру обеспечить полное содействие. Чай предлагать настойчиво, но вежливо. Операторам — двойное внимание. Проверить чистоту линии. Ждать сигнала „Готовность номер один“. Воронцов».

Стук ключа успокаивал. Ритмичный, чёткий. Пока мы говорим — мы контролируем ситуацию.

— Иван Дмитриевич, — я повернулся к главе Тайной канцелярии. — Вы понимаете, что это значит? Каменский не просто хочет посмотреть на игрушку. Он уже рассматривает телеграф как боевую единицу. Он тестирует стойкость канала.

— Я понимаю, Егор Андреевич, — кивнул он. — И это хорошо. Если мы пройдём этот тест, ни одна собака в Петербурге не посмеет тявкнуть, что мы тратим казну на пустяки. Но права на ошибку у нас нет.

— Нет, — согласился я. — Николай, как только закончишь передачу, проверь батареи. Если напряжение хоть на йоту ниже нормы — меняй. Свежие банки. Все контакты ещё раз зачистить. Ленту заправить новую, полную. Чернила проверить.

— Сделаю, — кивнул Фёдоров, заканчивая передачу.

— Александр, — я посмотрел на Зайцева. — Свяжись с ретрансляторами. С каждым. По цепочке. Пусть доложат обстановку. Если где-то есть хоть малейший шум на линии, пусть немедленно проверяют изоляторы. У нас есть час, может, два, пока фельдмаршал доедет сюда после обеда. За это время линия должна звенеть, как струна.

Александр кинулся к журналу кодов станций.

Я снова подошёл к окну. Москва за стеклом казалась серой и равнодушной. Где-то там, в одном из дворцов, обедал фельдмаршал Каменский, возможно, уже держа в кармане вторую часть шифра, которая должна совпасть с тем, что лежит в портфеле в Туле.

Это была ловушка. Гениальная, простая бюрократическая ловушка. Если символы не совпадут — нас обвинят в фальсификации или некомпетентности.

— Паша, не подведи, — прошептал я, глядя на заснеженные крыши. — Только не подведи.

Аппарат снова щёлкнул, выплёвывая короткое подтверждение из Тулы:

«Принято. Готовность полная. Офицер смотрит на часы. Соболев».

Экзамен начался. И мы уже сидели за партой, хотя экзаменатор ещё даже не вошёл в класс.

Штаб на Знаменке больше не напоминал заброшенный особняк, в который мы ворвались, как варвары, пробивая окна для кабеля. Теперь это была сцена. Декорации для спектакля, где цена билета измерялась не рублями, а будущим всей страны.

Я стоял посреди залы, критически осматривая поле предстоящей битвы. Солдаты уже вынесли лишний хлам, оставив только массивный дубовый стол в центре. На нём, как на алтаре, покоился наш главный аппарат. Латунь ключа была начищена до зеркального блеска, костяное основание чернело строго и внушительно.

— Николай, убери эти тряпки, — скомандовал я, указывая на ветошь, забытую на подоконнике. — Здесь должно быть чисто, как в операционной у Ричарда. Генералы любят порядок. Если они увидят грязь, они решат, что и в проводах у нас грязь.

Николай Фёдоров метнулся к окну, суетливо пряча улики нашей черновой работы.

— Егор Андреевич, — голос его дрожал. — Я проверил основной контур. Всё в норме. Но… вдруг батарея сядет в момент передачи? На морозе ёмкость падает, вы же знаете.

Я подошёл к столу и откинул тяжёлую бархатную скатерть, свисающую до пола. Под столом, скрытые от глаз высокого начальства, стояли два ящика с запасными лейденскими банками.

— Смотри сюда, — я указал на рубильник, который мы смонтировали в спешке час назад. — Это дублирующий контур. Если основная батарея сдохнет, или если одна из банок треснет, Александр, который будет стоять вот здесь, перекинет рубильник. Секундная задержка. Никто даже не поймёт, что произошло.

— А если… — начал Николай.

— А если перегорит и резерв, — жёстко перебил я, глядя ему в глаза, — то у нас есть третий комплект в соседней комнате. Мы будем менять их, как магазины в автомате… тьфу, как кремни в ружье. Мы инженеры, Николай, а не гадалки. Мы предусматриваем риски, а не боимся их.

Я отошёл от стола и посмотрел на Александра. Тот выглядел спокойнее Николая, но костяшки пальцев, сжимавших журнал регистрации, побелели.

— Саша, твоя задача — быть тенью, — инструктировал я. — Ты следишь за гальванометром. Если стрелка начнёт плясать — даёшь знак мне. Не орёшь, не машешь руками. Просто касаешься мочки уха. Понял?

— Понял, Егор Андреевич. Касаюсь уха.

— И ещё. Операторы.

Я повернулся к двум солдатам-телеграфистам, которых мы отобрали для демонстрации. Они стояли у стены, вытянувшись в струнку, в парадных мундирах, которые мы чудом достали через интенданта за час до этого.

— Слушать сюда, братцы, — я подошёл к ним вплотную. — Сегодня здесь будет много золота. Эполеты, ордена, аксельбанты. Будет сам фельдмаршал Каменский. Он может подойти к вам, дышать в затылок, может даже гаркнуть над ухом.

Солдаты не шелохнулись, только глазами следили за мной.

— Ваша задача — не видеть их. Для вас в этой комнате существуют только две вещи: лента с кодом и ключ. Вы — продолжение машины. Если Каменский спросит что-то — отвечаете коротко, по уставу, но рук от аппарата не убираете. Вам ясно?

— Так точно, ваше благородие! — рявкнул старший, ефрейтор Прохоров.

— И самое главное. То, что лежит в портфеле в Туле… — я понизил голос. — Это может быть бессмыслица. Набор букв. Цифры. Не пытайтесь угадать слово. Не пытайтесь додумать смысл. Слышите «А» — пишете «А». Слышите «Зю» — пишете «Зю», даже если такой буквы нет. Точность важнее смысла. Ошибка в одной букве сегодня — это расстрел завтра.