Я не стал смотреть бумаги сразу. Я продолжал наблюдать за Григорием.

К нему подбежал какой-то приказчик, суетливый мужичок в лисьей шапке, и начал что-то доказывать, размахивая накладной. Григорий даже не посмотрел на бумагу. Он ткнул карандашом в сторону склада, потом на часы, висевшие над входом в цех, и сказал что-то короткое и резкое. Приказчик сдулся, сорвал шапку, поклонился и побежал исполнять.

Я надел тулуп и вышел во двор. Мне нужно было почувствовать ритм этого места.

Холодный воздух ударил в лицо запахом гари и конского пота.

— Осторожней, барин! — гаркнул на меня возница, проносясь мимо на пустых санях.

Я подошел к Григорию.

— Не замерз, директор?

Он обернулся, и я увидел, как изменилось его лицо. Исчезла та мягкость, что была раньше. Черты заострились, взгляд стал цепким, сканирующим.

— Некогда мерзнуть, Егор Андреевич, — он захлопнул тетрадь. — Медь идет потоком. Строганов слово держит. Вчера приняли двести пудов, сегодня уже триста. Склады трещат.

— Справляешься с отгрузкой?

— С трудом, но держимся. Я систему ввел, как вы учили. Только упростил немного для здешних олухов.

Он раскрыл тетрадь. Страницы были расчерчены на графы, заполненные аккуратным почерком писаря, которого Григорий, видимо, приставил к делу.

— Смотрите. Все входящее — красный цвет. Медь, химия, дрова. У каждого воза — свой номер. Пока кладовщик не примет, не взвесит и бирку не повесит — возница денег не получит и со двора не выедет.

Он перелистнул страницу.

— Черный цвет — это производство. Сколько загрузили в экструдер, сколько вышло. Разница — в брак или в отходы. Николай следит строго. Если меди вошло пуд, а кабеля вышло меньше положенного — ищем, где утечка. Вчера одного несуна поймали, моток проволоки в штаны засунул. Сдали в полицию.

— А синий? — я указал на графы, заполненные синими чернилами.

— А это — армия. Отгрузка. Тут у меня двойной контроль. Сначала наш кладовщик считает, потом военный приемщик расписывается. И только когда обе подписи стоят — ворота открываем.

Я слушал его и понимал: моя ставка сыграла. Я боялся, что Григорий утонет в бумагах, что его обманут хитрые подрядчики или задавят наглые интенданты. Но кузнецкая хватка никуда не делась. Он просто сменил молот на систему учета. Он ковал не железо, а порядок.

— Что с тарой? — спросил я. — Катушек хватает?

— Плотники не успевают, — нахмурился Григорий. — Лес сырой везут, сушить негде. Приходится с колес работать. Я договорился с местной артелью бондарей, они нам помогают. Но цену ломят, ироды.

— Плати, — разрешил я. — Кабель не должен лежать на земле. Если изоляция повредится при погрузке — грош цена нашей работе.

Мимо нас прошел взвод солдат, тащивших длинный ящик.

— Осторожнее! — рявкнул Григорий, не оборачиваясь. — Там кислота! Перекосите — без ног останетесь!

Солдаты выровняли шаг.

— Знаешь, Гриша, Если бы мы возили все из Тулы, мы бы уже захлебнулись. А здесь… Здесь у тебя перевалочный пункт всей империи.

Григорий шмыгнул носом, покрасневшим на морозе.

— Да какая там империя, Егор Андреевич. Просто работу делаем. Лишь бы военные успевали столбы ставить. Мы-то их проволокой завалим, не сомневайтесь. Вон, третий склад уже под завязку. Если завтра обоз не придет, придется на улице складывать.

— Придет, — заверил я. — Я вчера телеграфировал Земцову. Он выделил еще батальон для транспортировки. Завтра здесь будет тесно от зеленых мундиров.

Мы прошли к складам готовой продукции. Это были длинные деревянные навесы, наспех сколоченные вдоль заводской стены.

Зрелище впечатляло. Ряды огромных катушек, уходящие в полумрак. Каждая обернута рогожей, на каждой — деревянная бирка с выжженным клеймом завода, номером партии и датой выпуска.

— Партия номер сорок восемь, — прочитал я на ближайшей бирке. — Вчерашняя?

— Сегодняшняя утренняя, — поправил Григорий. — Еще теплая.

Я приложил руку к кабелю сквозь рогожу. Он действительно хранил тепло экструдера.

— А вон там, — Григорий махнул рукой в дальний угол, — спецзаказ.

Я подошел ближе. Там стояли ящики другой формы — длинные, узкие, обитые железом по углам.

— Буры?

— Они самые. Савелий Кузьмич наладил поток. Ножи калим в масле, как вы велели. Сталь злая получается, землю грызет как сахар. Вчера инженерный капитан приезжал, чуть не расцеловал меня за них. Раньше, говорит, когда кострами отогревали землю, на одну яму полдня уходило, а теперь за час справляются.

Я открыл один ящик. Внутри, в промасленном сукне, лежали сменные лезвия для буров. Острые, хищные.

— Это не просто буры, Гриша. Это скорость. Каждый час, который мы выигрываем на установке столба, приближает нас к Смоленску.

Я закрыл крышку.

В этот момент я почувствовал невероятное облегчение. То самое чувство, когда ты отпускаешь руль велосипеда и понимаешь, что он едет сам. Равновесие найдено. Инерция набрана.

Децентрализация, которой я так боялся, оказалась единственно верным решением. Если бы я пытался контролировать каждый гвоздь, я бы сошел с ума, а стройка встала бы. Но здесь, в Подольске, система работала автономно.

Медь приходила. Сера варилась. Кабель полз. Обозы уходили.

— Ты молодец, Григорий, — сказал я серьезно. — Я не ошибся в тебе.

Он смутился, как тогда, в первый день.

— Стараемся, Егор Андреевич. Николай вон тоже… ночей не спит. Следит за химией. Если бы не он, мы бы давно брак погнали.

— Я знаю. Вы оба — моя опора.

Мы вышли обратно на свет.

— Ладно, директор, — я протянул ему руку. — Мне пора. Каменский ждет результатов по обучению операторов связи. Так что Николая прихвачу с собой, ты уж не серчай.

Григорий кивнул и крепко пожал мою руку.

— Езжайте, Егор Андреевич. Тыл не подведет. Пусть военные только ямы копать успевают. А уж начинки мы им дадим — хоть до Парижа тяни.

Я сел в сани. Захар гикнул, лошади рванули с места.

Я оглянулся. Григорий уже забыл обо мне. Он снова стоял на своем возвышении, тыкая карандашом в сторону очередного обоза, въезжающего в ворота.

— Да ты как первый раз — в красный сектор правь! Живее! Не задерживай проезд!

Завод гудел. Сердце билось ровно. Кровь империи текла по жилам, превращаясь в нервы войны. И я знал, что пока Григорий стоит на этом дворе со своей тетрадью, пульс не прервется.

Москва встретила нас не колокольным звоном и не хлебом-солью, а запахом казарм и скрипом гусиных перьев. Здание военного училища, которое Каменский выделил под наши нужды, было старым, с высокими потолками, где гуляло эхо, и ледяными сквозняками, от которых не спасали даже жарко натопленные голландские печи.

Мы заняли три большие аудитории на втором этаже. Николай Фёдоров и Фёдор Железнов, которого я выдернул из Тулы вслед за Григорием, уже третий час таскали столы, расставляя их рядами.

— Егор Андреевич, — Николай вытер лоб, оставив на нем грязную полосу. — Аппараты ставить парами? Или по одному на стол?

— Парами, Коля. Парами. Один передает, второй принимает. Они должны чувствовать партнера. Связь — это диалог, а не монолог в пустоту.

Я стоял у окна, глядя на плац, где маршировали кадеты. Их муштровали по старинке: шаг, поворот, ружье на плечо. Красиво, синхронно, бесполезно. То, чему мы собирались учить здесь, не имело ничего общего с шагистикой.

— Фёдор! — крикнул я Железнову, который монтировал на стене демонстрационную доску. — Что с батареями?

— В коридоре стоят, Егор Андреевич! — отозвался тот басом. — Тяжелые, заразы. Я солдат попросил помочь, сейчас занесут. Кислоту только завтра подвезут, интендант божился.

— Хорошо. Проверь клеммы. Чтобы ни одной окисленной не было. Если завтра у какого-нибудь поручика аппарат не заработает из-за плохой зачистки, он решит, что вся система дрянь.

— Сделаю, — кивнул Фёдор, доставая из кармана кусок жесткой кожи.