Дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала она. Маша. Без шали, в легком домашнем платье, растрепанная, но самая красивая женщина на свете.

— Егорушка!

Она не бежала — летела. Я едва успел подхватить её, закружить, вдыхая родной запах ванили и молока, который мгновенно вытеснил из памяти вонь серы и казарм.

— Вернулся… Господи, вернулся… — шептала она, уткнувшись мне в плечо.

— Я же обещал, Маша. Я всегда возвращаюсь.

В доме было тепло. Не той казенной жарой печей, что в штабе, а живым, уютным теплом обжитого гнезда.

— А где… — начал я, снимая тяжелую шубу.

— В гостиной, — Маша вытерла слезы счастья. — Все там. У нас тут… нашествие.

— Нашествие?

— Иди, сам увидишь.

Я прошел в гостиную и замер на пороге.

Картина, открывшаяся мне, стоила всех трудов по прокладке телеграфа.

Посреди комнаты, на ковре, сидел мой сын. Сашка. Он вырос невероятно. Это был уже не пищащий сверток, а вполне самостоятельный человечек, который сосредоточенно пытался оторвать кисточку от диванной подушки.

Вокруг него, как планеты вокруг солнца, вращались бабушки.

Моя матушка, в строгом шелковом платье, сидела в кресле с прямой спиной, но глаза её сияли совершенно не аристократическим умилением. А рядом, прямо на ковре, стояла на коленях в нарядном платке и цветастом сарафане жена Фомы. Теща.

Наконец-то Фома решился вывезти супругу в свет.

Андрей Петрович, мой отец, стоял у камина с трубкой. Фома уже был возле него и они о чем-то негромко беседовали, и, судя по всему, вполне мирно. Боярин и бывший крепостной, ныне купец первой гильдии.

— Андрей! — первой меня заметила матушка. Она всплеснула руками. — Егорка вернулся!

Все обернулись.

Сашка, испугавшись шума, выпустил подушку и уставился на меня круглыми синими глазами. В них не было узнавания, только настороженное любопытство.

— Ну, здравствуй, сын, — я шагнул в комнату. — Принимайте блудного полковника.

Следующий час прошел в суматохе объятий, поцелуев и расспросов. Матушка плакала, отец хлопал меня по плечу так, что чуть не выбил ключицу, Фома степенно жал руку крепко.

— Вот, привез наконец. — Говорил Фома, указывая на жену. — А то все уши прожужжала: внука покажи да внука покажи.

Тёща же, раскрасневшаяся, поздоровалась, не выпуская внука с рук.

Я подошел к ним. Сын посмотрел на меня, изучая. Я протянул ему руки.

— Привет, Александр Егорович. Не признал?

Он осторожно потрогал мой палец, потом вдруг улыбнулся — широко — и ухватился за палец всей пятерней. Хватка была железная.

— Папа!

— Наш, — констатировал отец, выпуская клуб дыма. — Воронцовская порода. Вцепится — не отдаст.

Вечером был пир. Матрёна расстаралась, стол ломился. Было странно и приятно видеть за одним столом всех родственников. Сашка переходил с рук на руки. Бабушки не спускали его с колен, постоянно поправляя рубашечку и что-то воркуя. Моя мать, обычно сдержанная, ревниво поглядывала на сватью, но соблюдала политес, лишь иногда вставляя замечания о «режиме» и «воспитании».

Когда женщины ушли укладывать ребенка, а отец задремал в кресле, мы с Фомой остались за столом с графинчиком наливки.

— Ну, рассказывай, Фома, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Как там Уваровка? Стоит?

— Не просто стоит, Егор Андреевич, — Фома огладил бороду. — Цветет.

Он начал доклад, и я снова поразился его деловой хватке.

— Стеклодувня работает в три смены. Митяй, дай бог ему здоровья, наладил выпуск этих твоих… ампул. Тысячами шлем. Ричард доволен, говорит, бой стекла при перевозке почти исчез, как мы телеги на ремнях подвесили.

— А сталь?

— И сталь идет. Строгановские мастера, что решили у нас остаться (без уловок Дарьи не обошлось — теперь она замужняя), народ ушлый, но работящий. Тигельная печь гудит. Мы теперь не только ножи, мы инструмент медицинский начали делать. Скальпели, пинцеты. Ричард чертежи дал. Говорит, такой стали даже в Лондоне не сыскать. Острая, зараза, волос на лету режет.

Фома помолчал, пригубил наливки.

— Теплицы расширили. Зима нынче лютая была, но у нас под стеклом лето. Огурцы, лук, зелень. В Москву возим, в ресторации. Деньги, Егор Андреевич, лопатой гребем. Я уж думаю, не построить ли нам в деревне школу? А то в старой избе детей учим…

— Строй, — кивнул я. — И лечебницу тоже нужно. Людей беречь надо.

— Бережем. Народ к нам тянется. Из соседних деревень просятся, даже беглые бывают. Но мы строго: с документами или с поручительством. Дармоедов не держим.

Я слушал его спокойный, уверенный голос и чувствовал, как отпускает напряжение. Там, на Западе, была война, нервы, провода, натянутые как струны. А здесь — жизнь. Созидание. То самое, ради чего я и тянул эти провода. Чтобы вот такие мужики, как Фома, могли растить хлеб и варить сталь, не боясь, что завтра придет враг и все сожжет.

— Спасибо тебе, Фома, — сказал я искренне. — Ты мне тыл держишь крепче, чем любой генерал.

— Да мы что… Мы люди маленькие, — смутился он. — Наше дело хозяйское. Вы главное там, с французами этими, разберись. А то бабы боятся. Жонка моя вон, как услышит про войну, сразу крестится.

— Разберемся, — пообещал я. — Для того и не сплю ночами.

Следующие несколько дней пролетели как один миг. Я отсыпался. Я гулял с Машей по заснеженному саду. Я играл с Сашкой, который наконец-то привык ко мне и теперь радостно бежал ко мне, стоило мне появиться в дверях.

Я видел, как счастливы мои родители. Отец, который когда-то проклинал меня за «мезальянс», теперь вел долгие беседы с Фомой о видах на урожай и ценах на лес. Матушка учила тёщу вышивать бисером, а та в ответ делилась секретами засолки грибов.

Это был странный, но удивительно гармоничный симбиоз. Два мира, которые никогда не должны были пересечься, встретились в моем доме и срослись вокруг маленького Александра Егоровича.

Но время неумолимо. Телеграф в кабинете начал выстукивать тревожные сообщения.

В Москве ждали. Каменский требовал отчета о формировании корпуса. Земцов жаловался на перерасход средств в Подольске. Николай телеграфировал из Витебска, что эскизы формы готовы и он ждет утверждения.

Пора.

Вечером накануне отъезда я сидел в детской. Сашка спал, раскинув ручки. Маша сидела рядом, прижавшись ко мне.

— Завтра? — тихо спросила она.

— Завтра, родная. В Москву.

— Надолго?

— Не знаю. Пока не закончим. Пока линия не дойдет до границы.

Она посмотрела на меня. В глазах стояли слезы, но она улыбалась.

— Мы будем ждать. Мы с Сашкой, и родители… Все мы. Ты только береги себя, Егор. Ты у нас один. И у России, кажется, тоже.

Я обнял её, чувствуя тепло и покой, которые давала мне эта женщина.

— Я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Система имеет инерцию, Маша. А моя инерция всегда направлена к вам.

Утром сани уже стояли у крыльца. Захар грузил сундуки. Фома деловито проверял упряжь.

Я поцеловал спящего сына, обнял родителей, поклонился в пояс теще с тестем.

— Ну, с Богом, — сказал отец, перекрестив меня.

Я сел в сани. Лошади рванули с места, поднимая снежную пыль.

Я не оглядывался. Я знал, что они стоят на крыльце и смотрят мне вслед.

Впереди была Москва. Подольск. Смоленск. «Инженер» с его шпионами.

Маршрут я проложил не как обычный путешественник, стремящийся добраться из точки А в точку Б по кратчайшей прямой. Мой путь лежал зигзагом — от одной ретрансляционной станции к другой. Мне нужно было не просто вернуться в строй, мне нужно было лично пощупать пульс той системы, которую мы создали. Убедиться, что артерии не забиты тромбами лени или страха.

Первая станция ждала нас всего в пятидесяти верстах от Тулы. Это была простая изба, выделенная местным старостой, но над крышей гордо торчала мачта с изоляторами, а внутри, я знал, гудела жизнь.

Мы подъехали к ней, когда солнце уже клонилось к закату.