В итоге, отнесли Машеньке картошку. Корзина была не тяжёлая, но объёмная. Степан тащил её через всю деревню, как какой-то трофей, добытый в бою. Машенька выскочила на крыльцо, заслышав скрип калитки, русая коса подпрыгивала в такт шагам. Глаза её, ясные, сразу уставились на корзину.

— Дядя Степан! — всплеснула она руками. — Что это вы принесли?

— Картошка, Машенька, — ответил он, сгружая корзину у крыльца. — Из нового урожая.

Я сказал ей, чтоб она позвала маменьку и вместе отварили к вечеру картошечку. Та удивилась, что картошка такая мелкая, но сказал, что зато будет волшебно вкусная.

— Маменька! — закричала Машенька, обернувшись к избе. — Дядя Степан картошки принёс!

На пороге показалась неожиданно Пелагея, вытирая руки о передник. Лицо у неё было усталое, в тонких морщинках, но глаза — точь-в-точь как у дочки — смотрели приветливо.

— Спасибо, Степан, — поклонилась она.

— Дак барину спасибо!

Машенька уже копошилась в корзине, перебирая картофелины.

— Когда отварите, потом растопите сало и обжарьте лук репчатый, а потом туда добавьте уже отваренную картошечку, обжарьте, до румяной корочки, — сказал я, неожиданно почувствовав, как в животе заурчало от одной мысли о таком ужине.

Стоило представить, как шкворчит сало на сковороде, как золотится лучок, как покрывается хрустящей корочкой картошка, и слюнки потекли.

Обе слушали с открытыми ртами, но сказали, что так и сделают.

Машенька помахала мне рукой, и я вышел со двора, прикрыв за собой скрипучую калитку.

Не успел я и десяти шагов отойти, как навстречу попался Фома.

— Здравствуйте, Егор Андреевич, — кивнул он, подходя ко мне.

— И тебе не хворать, Фома, — ответил я. — Куда путь держишь?

Тот шел к Прасковье — оказывается, он продолжает учить детишек грамоте и счету. Фома взял на себя обучение детей. Собирал их по избам, учил читать, писать, цифры складывать. Делал это безвозмездно, из одной только любви к просвещению.

— К Прасковье иду, занятие с детворой сегодня будет. Буквы будем разучивать.

Я отдельно поблагодарил за эти начинания — мол, ученье свет. Сказал, что пусть подрастающее поколение будет образованное — может, и пригодится, кто в город подастся.

Фома при этом очень удивился, но ничего не сказал, лишь кивнул.

Только я хотел было пойти на лесопилку, как прибежал мальчишка:

— Барин, барин! — закричал он ещё издали, размахивая руками. — К нам обоз идёт!

Обоз! Наконец-то!

Из-за леса выехал обоз. Десяток телег, а вокруг еще человек семь верховых. Я стоял на крыльце и, приложив ладонь ко лбу козырьком, вглядывался вдаль. День выдался жаркий, и раскаленный воздух колебался над дорогой, искажая очертания приближающегося каравана.

— Никак Игорь Савельевич пожаловал? — подошедший Степан тоже всматривался в дорогу, прищурившись от яркого солнца.

— Похоже на то, — кивнул я. — Вовремя. А то доски уже девать некуда, того и гляди, придется новый амбар строить для хранения.

Степан усмехнулся в бороду:

— Это да. Мужики пилят без продыху. Говорят, скоро пилы затупятся до основания.

Завидев Уваровку, верховые ускорились, пустив лошадей галопом, и оторвались от медленно ползущих телег. Через несколько минут возле крыльца уже спрыгивал с лошади Игорь Савельевич. Отряхнув дорожную пыль с кафтана и поправив шапку, купец поклонился мне с почтением.

— Здравия желаю, Егор Андреевич! — голос у него был зычный, привыкший перекрывать базарный гомон. — Вот, приехал за досками, как обычно.

— И вам не хворать, Игорь Савельевич, — я протянул руку для приветствия. — Давненько вас не видали. Заждались уже.

Купец поднялся на крыльцо и крепко пожал мою руку своей пятерней.

— Да задержались немного, — вздохнул он. — Со стеклом вопросы решали.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри шевельнулось беспокойство.

— А что с ним не так? — спросил я, кивком приглашая купца присесть на лавку у стены дома. — Что-то с качеством?

Игорь Савельевич плюхнулся на лавку, которая скрипнула под его весом, и утер пот со лба цветастым платком.

— Да нет, что вы, боярин, — замахал он руками. — С качеством-то как раз все превосходно! Да тут такое дело…

Он огляделся по сторонам, словно опасаясь, что нас подслушают, и понизил голос:

— Я же думал его в Туле продать, даже некий аукцион сделать. Уже даже своим знакомым купцам сказал, что есть товар, каких они в Туле не видывали. Специально день назначил, всех оповестил.

Купец сделал драматическую паузу, явно наслаждаясь моментом. Я не торопил его, зная, что Игорь Савельевич любит рассказывать истории с чувством, с толком, с расстановкой.

— Но так случилось, — продолжил он, понизив голос до заговорщицкого шепота, — что купцы из Петербурга приехали в тот день, который объявили для аукциона. По своим делам приехали, а тут прослышали, что какое-то диковинное стекло продается. Ну и решили глянуть — из любопытства, понятное дело.

В этот момент на крыльцо вышла Машенька с подносом, на котором стояли кувшин с квасом и две глиняные кружки. Я с благодарностью улыбнулся жене — день был жаркий, и прохладный квас был как нельзя кстати.

— Игорь Савельевич, — кивнула она купцу. — С приездом. Квасу не желаете ли? Только из погреба, холодный.

— Благодарствую, Мария Фоминична, — расплылся в улыбке купец, принимая кружку. — В самый раз после дороги-то.

Он сделал большой глоток и довольно крякнул:

— Хорош квасок! Такого и в Туле не сыщешь.

Машенька улыбнулась, польщенная похвалой, и, оставив кувшин, ушла обратно в дом. Я налил себе кваса и вернулся к прерванному разговору:

— Так что там с петербургскими купцами?

— А, да, — Игорь Савельевич отставил кружку и продолжил свой рассказ. — И видели бы вы, Егор Андреевич, что творилось, когда я показал ваше стекло! Глазам своим не поверили! Крутили его и так, и сяк, на свет смотрели, пальцами стучали — проверяли звон. Наши-то купцы пытались их всячески перебить, мол, ничего особенного, обычное стекло, только без пузырей. А петербургские им — да вы что, слепые, что ли? Вы гляньте, какая чистота, какая прозрачность! У нас в столице такого не делают!

Купец говорил все громче и активнее жестикулировал, полностью погрузившись в воспоминания.

— Купцы с Петербурга, конечно же, дали цену поболее, — продолжил он. — Я, честно говоря, не хотел им отдавать — хотел, чтоб наши, тульские взяли. Всё ж таки свои, знакомые. Да правила аукциона уже не отменить, раз уже был объявлен. Пришлось петербуржцам продавать.

— Ну так хорошо же, Игорь Савельевич, — заметил я, не понимая, в чем проблема. — Выгодно продали, и ладно. Или они обманули как-то?

— Оно-то да, — вздохнул купец, снова прикладываясь к квасу. — Заплатили честь по чести, даже с лихвой. Да только теперь они хотят постоянные поставки. Говорят, в Петербурге такое стекло нарасхват пойдет, особенно среди знати. Готовы большие деньги платить, только чтоб регулярно было.

Он посмотрел на меня внимательно, словно оценивая реакцию и продолжил:

— Я же сказал им, что товар это моего компаньона, и производство у него только налаживается — это первая партия. Про количество мне нужно разговаривать с ним, то есть с вами, Егор Андреевич.

Я задумчиво потер подбородок. Это было неожиданно, но очень интересно. Постоянный покупатель на наше стекло, да еще и из Петербурга — это открывало новые возможности.

— И на чем сошлись? — спросил я. — По цене договорились?

— Сошлись на девятнадцати рублях за штуку, — с гордостью ответил Игорь Савельевич. — Уж больно им качество понравилось. А по количеству — сказал, что только через неделю смогу ответить, когда с вами переговорю.

— Правильно сказал, Игорь Савельевич, — кивнул я, а сам задумался.

Девятнадцать рублей за стекло — это очень хорошая цена. Намного выше, чем я рассчитывал. С такими деньгами можно было бы существенно расширить производство. Но вопрос в том, сможем ли мы обеспечить регулярные поставки?