Иван — коренастый мужик лет сорока с седой бородой — стоял рядом, с любопытством разглядывая новшество:

— И это вместо лучины будет?

— Вместо лучины, — подтвердил я. — Открывай кран.

Он открыл. Механизм ожил, колба вспыхнула. Яркий свет залил рабочую зону станка — деталь, резец, суппорт. Всё видно как на ладони.

Иван присвистнул:

— Ну дела… Светло-то как! Будто солнце над станком повесили!

— Попробуй поработать, — предложил я. — Проточи что-нибудь. Скажешь, удобно ли.

Он кивнул, взял заготовку, закрепил в патроне. Запустил станок. Резец пошёл по металлу, стружка закудрявилась. Иван работал сосредоточенно, время от времени наклоняясь ближе к детали.

Минут через десять он остановил станок, снял деталь, осмотрел:

— Чисто вышло. Очень чисто. Обычно при лучине приходится вглядываться, глаза напрягать. А тут — всё видно. Каждую риску, каждую неровность.

Он повернулся ко мне:

— Егор Андреевич, это большое дело. С таким светом можно и ночью работать, и зимой, когда рано темнеет. И глаза не устают.

Я улыбнулся:

— Вот и славно. Значит, будем ставить такие лампы над всеми станками.

Иван посмотрел на колбу, на механизм, на шланг, идущий к пневматической магистрали:

— А долго она гореть будет?

— Пока воздух подаётся — будет гореть, — ответил я. — Хоть весь день, хоть всю ночь.

— Чудеса, — покачал головой Иван. — Просто чудеса.

Рабочие были в восторге — света хватало, глаза не уставали, можно было работать хоть всю ночь. Потом перешли к сверлильному цеху. Там результат был ещё заметнее — точность сверления выросла, брак снизился. Мастера говорили, что раньше приходилось буквально вглядываться в деталь, а теперь всё видно как днём.

Савелий Кузьмич наладил производство переходников для пневмодвигателей — штамповал их десятками. Фёдор лил электроды без остановки. Семён делал крепления для колб. Григорий координировал всё это, составлял графики, распределял задачи.

Через неделю Фома приехал из Уваровки с новой партией колб. Митяй превзошёл самого себя — стекло стало ещё толще, прочнее.

— Егор Андреевич, — говорил Фома, разгружая ящики, — Митяй велел передать — освоил новую технологию обжига. Теперь колбы выдерживают перепады температуры лучше. Можно хоть в мороз на улице вешать.

Это была отличная новость. Уличное освещение зимой — одна из задач, которую ставил Дубинин.

— Передай Митяю — молодец, — сказал я. — Пусть продолжает в том же духе. И скажи, что я увеличиваю заказ. Теперь нужно сто колб в месяц.

Глаза Фомы расширились:

— Сто? Он один не справится!

— Пусть возьмёт помощников, — предложил я. — Обучит их. Я готов платить больше.

Фома кивнул:

— Передам.

К концу месяца мы вышли на полную мощность. Производство ламп шло как часы — по тридцать штук в неделю. Половина отправлялась на завод, четверть — в город, четверть — на сторонние заказы.

Генерал Давыдов был доволен как слон. Цеха теперь работали круглосуточно, освещённые яркими пневматическими лампами. Производительность выросла на треть.

Градоначальник Дубинин тоже сиял от счастья. Центральная улица была освещена полностью — двадцать фонарных столбов с нашими лампами. По вечерам там гуляли горожане, любуясь невиданным зрелищем — улица, залитая ровным белым светом, без копоти, без дыма.

Строганов прислал ещё одно письмо — благодарил за обучение мастеров, просил выслать дополнительную партию ламп, обещал золотые горы за сотрудничество.

А производство ружей шло полным ходом. Стволы с идеальной нарезкой соединялись с пьезоэлектрическими замками. Первая сотня уже прошла испытания — результаты превосходные. Дальность стрельбы выросла, точность улучшилась. А главное — надёжность. Даже в дождь, даже в мороз — работали без осечек.

Я сидел в конторе, глядя на схемы и чертежи, и думал — что дальше?

Лампы работают. Ружья производятся. Завод процветает. Город освещается.

Я улыбнулся. Россия менялась. Медленно, но верно.

Дверь распахнулась. Вошёл Григорий, весь в саже, но с довольным лицом:

— Егор Андреевич! В кузнечном цехе повесили последнюю лампу! Весь завод теперь освещён!

Я поднялся:

— Пошли посмотрим.

Мы вышли из кабинета, прошли через двор, вошли в кузнечный цех.

И я замер.

Цех был залит светом. Десятки ламп горели под потолком, освещая каждый уголок. Горны пылали, молоты стучали, мастера работали — и всё это в ярком, ровном свете, без теней, без копоти.

— Красиво, — выдохнул я.

— Ещё бы, — согласился Григорий. — Мастера говорят — как будто в новом цехе работаешь.

Я огляделся. Да, это было красиво. И это было наше. Плод труда, знаний, упорства.

Завод продолжал гудеть, но теперь этот гул казался мне не просто шумом, а ритмом огромного сердца, которое мы наконец-то заставили биться ровно. Пневматика крутит лампы, лампы светят станкам, станки сверлят стволы, а кристаллы из Петербурга дают искру. Круг замкнулся.

— Ну что, — сказал я Григорию, — продолжаем дальше?

— Продолжаем, — кивнул он.

Утро на заводе началось не с привычного грохота, а с тишины — почти академической, непривычной для этих стен. Я стоял в дверях нового крыла, которое мы выделили под учебный класс, стараясь не привлекать внимания, и наблюдал за тем, как вершится, пожалуй, самое важное изменение на заводе.

В просторной комнате с большими окнами, пахнущей свежей стружкой и мелом, сидели два десятка мужиков. Половина — наши, тульские, молодые подмастерья, которых мы готовили в новую смену. Вторая половина — гости. Угрюмые, бородатые мужики с Урала, присланные Строгановым, и несколько человек из Москвы и Петербурга, с казенных мануфактур.

Уральцы смотрели на происходящее с нескрываемым скепсисом. Они — потомственные мастера. А перед ними у чёрной доски, выкрашенной грифельной краской, расхаживал совсем молодой человек.

Николай Федоров.

Молодой учитель, которого я нанял систематизировать знания, преобразился. Если раньше он был робким юношей, то теперь, с указкой в руке и горящими глазами, он напоминал проповедника новой веры.

— … Таким образом, господа, — звонко говорил Николай, указывая на схему аппарата Киппа, начерченную мелом, — мы уходим от понятия «на глаз». Химия, как и механика, не терпит приблизительности.

— Ишь ты, «не терпит», — буркнул один из уральцев, коренастый мужик с руками-кувалдами. — Мы руду на вкус пробуем, и сталь выходит — дай боже. А тут — трубки, склянки… Баловство это.

По классу прошел смешок. Николай замер. Я напрягся, готовый вмешаться, но учитель меня опередил. Он не смутился, лишь улыбнулся — тонко, интеллигентно, но с стальным блеском в глазах.

— Баловство, говорите? — Николай подошел к столу, где стояла наша лампа и разобранный пневматический привод. — А скажите мне, уважаемый мастер, сколько времени у вас уходит на то, чтобы расточить канал ствола?

— Ну… дня два, коли начисто, — ответил уралец с вызовом.

— А брак какой?

— Бывает, — неохотно признал тот. — Не меньше трех из десяти в переплавку. Рука дрогнет, глаз замылится.

— Вот именно, — кивнул Николай. — Глаз замылится. А у сжатого воздуха глаз нет. Он не устает. Он не пьет водку по вечерам, и у него не трясутся руки с похмелья.

Николай резко повернул вентиль на демонстрационном стенде. Пневмодвигатель взвизгнул, вал раскрутился, лампа над столом вспыхнула ярким белым светом. Уральцы отшатнулись, кто-то перекрестился.

— Это — физика, — жестко сказал Николай, перекрывая шум. — Это точный расчет. И здесь, в Туле, мы учим не тому, как «пробовать руду на язык», а тому, как заставить силы природы работать вместо нас. Кто хочет работать по старинке — дверь там. Кто хочет научиться управлять этой силой — открывайте тетради и пишите.

В классе повисла тишина. Уралец помолчал, глядя на вращающийся вал и ровный свет лампы. Потом крякнул, достал карандаш и склонился над бумагой. Остальные последовали его примеру.