Я посмотрел на него. Григорий осунулся, под глазами залегли тени, но в движениях появилась уверенность хищника, контролирующего свою территорию.

— Инженерные как? — спросил я. — Не бунтуют?

— Куда там, — усмехнулся Григорий. — Они ж военные. Им сказали: «Надо», они ответили: «Есть». Я их на самые тяжелые участки поставил. На загрузку сырья и на разгрузку готовых бухт. Там сила нужна, а не тонкость. Гражданские бы уже сбежали, а эти тянут.

Внизу, у ворот цеха, солдаты инженерной роты грузили готовые бухты на подводы. Работали без лишних разговоров. Сержант, стоявший у весов, что-то отмечал в журнале.

— А что с медью? — это был мой главный страх. Гуттаперчу мы нашли, серу добыли, но медь…

— Земцов прислал обоз вчера, — успокоил меня Григорий. — Две сотни пудов проволоки. Говорит, обобрал московские склады подчистую, даже колокола с какой-то заброшенной церквушки переплавить грозился, если не хватит. Пока запас есть на неделю.

— На неделю мало, — покачал я головой. — Надо писать в Тулу, пусть Савелий ищет поставщиков на Урале. Строганова трясет.

Мы спустились вниз. Гул машин стал громче. Пневматика шипела, стравливая лишнее давление, валы экструдеров вращались с гипнотической монотонностью.

Я подошел к линии контроля. Здесь сидел Николай и двое обученных им парней. Перед ними стоял таз с соленой водой, через который пропускали готовый кабель, подавая на него напряжение. Если изоляция где-то была пробита, гальванометр тут же дергался.

— Чисто? — спросил я.

— Как слеза, — Николай поднял на меня красные глаза. — За сегодня ни одного пробоя. Смесь удачная вышла, Егор Андреевич. Свинца добавили чуть больше, она стала плотнее.

— Молодец, Коля. Иди поспи.

— Не могу, — он помотал головой. — Сейчас новую партию серы загружать будут, надо проследить за помолом. Если крупинки крупные останутся — будут раковины в изоляции.

Я хлопнул его по плечу. Эти люди делали невозможное. Они превратили заброшенный сарай в завод будущего за две недели.

Мы вышли из кабельного цеха и направились в соседнее здание, бывший склад сырья. Теперь здесь звенело железо.

— А тут у нас «железячники», — пояснил Григорий, открывая дверь.

На нас пахнуло жаром горнов. Здесь работали кузнецы и слесари. Но работали не как раньше — каждый над своей деталью от начала до конца. Нет. Здесь я внедрил то, что в моем времени назовут конвейером Генри Форда, пусть и в зачаточном состоянии.

Вдоль длинных столов стояли люди.

Первый рубил пруток на мерные заготовки. Удар пневмомолота — дзынь! — кусок железа падает в ящик.

Второй нагревал заготовку и загибал конец.

Третий расплющивал.

Четвертый пробивал отверстие.

Пятый нарезал резьбу.

Шестой окунал готовую деталь в чан с кипящим маслом для воронения.

Громоотводы. Тысячи громоотводов. Штыри заземления. Скобы. Крепления для изоляторов.

— Сколько выдают? — спросил я, глядя на гору готовых штырей в углу.

— Пятьсот комплектов в смену, — ответил Григорий. — Раньше один кузнец дай бог десяток за день делал. А теперь… Они сами удивляются. Говорят: «Скучно, директор, одно и то же тюкать». А я им: «Зато рубли в карман весело сыплются».

Я подошел к верстаку, где молодой парень нарезал резьбу на штырях. Он делал это механически: вставил, зажал, крутнул вороток, вынул. Секунд пять на операцию.

— Не устал? — спросил я.

— Никак нет, — он даже не поднял головы. — Привыкший.

Разделение труда. Великая и ужасная вещь. Она убивает творчество, но рождает массовость. А нам сейчас нужна была именно массовость.

— Савелий Кузьмич штампы для скоб прислал? — вспомнил я.

— Прислал. Вон, на прессе стоят.

В углу ухал пневматический пресс. Солдат-оператор подсовывал под боек полосу металла.

Ух! — и готова фигурная скоба.

Ух! — следующая.

Это была музыка. Музыка войны, которая еще не началась, но к которой мы уже ковали доспехи.

— Главное, не останавливайся на достигнутом, Гриша.

— Не остановлюсь. Мужики понимают. Я им вчера газету читал, про Наполеона. Про то, как он в Европе хозяйничает. Они злые стали. Говорят: «Пусть только сунется, мы его этой проволокой и удавим».

Я улыбнулся. Пропаганда тоже работала.

— Хорошо. Теперь о проблемах. Что с отгрузкой?

— Транспорт, — помрачнел Григорий. — Подвод не хватает. Кабель тяжелый, дороги развезло, хоть и мороз, но колеи глубокие. Земцов обещал обозный батальон, но пока прислали только десяток саней. Склад забивается. Если не начнем вывозить — ставить некуда будет.

— Я решу это в Москве, — пообещал я. — Завтра же пойду к Каменскому. Если надо, реквизируем крестьянские подводы по всей губернии. Кабель должен уходить на Запад непрерывным потоком.

Мы вышли во двор. Вечерело. Над трубами завода поднимался черный дым, смешиваясь с серым зимним небом.

Я посмотрел на ворота, через которые выезжали груженые сани. На каждом мотке кабеля висела бирка с печатью «Подольский Кабельный Завод. Проверено. Годен».

Это было моё детище. Моё и этих людей, которые за две недели совершили промышленную революцию в одном отдельно взятом уезде.

— Гриша, — сказал я, пожимая ему руку на прощание. — Ты директор. Настоящий. Я горжусь тобой.

Он смутился, шмыгнул носом.

— Да ладно вам, Егор Андреевич. Это ж всё ваши идеи. Я только… присматриваю.

— Идеи ничего не стоят без исполнения. Держи темп. Я в Москву, выбивать обозы.

Мы с Захаром сели в сани. Лошади рванули с места. Я оглянулся. Завод светился огнями в сумерках, гудел, жил. Он был готов кормить ненасытную утробу стройки, которая уходила всё дальше на Запад, к Смоленску, к границе, к войне.

Через неделю я вернулся с Москвы. Земцов как и обещал — помог с логистикой в части саней. Помимо этого, пошла медь с Урала.

Подольск перестал быть просто городом на карте. Он превратился в воронку. В гигантское, ненасытное жерло, которое всасывало в себя ресурсы со всей центральной России, пережевывало их железными челюстями станков и выплевывало на Запад бесконечную черную нить.

Я стоял у окна конторы, глядя на двор, который за эти недели изменился до неузнаваемости.

Это был хаос. Но хаос управляемый. Хаос, подчиненный железной воле одного человека.

— Третий обоз с Урала заходит! — зычный голос разрядника перекрыл ржание лошадей и скрип ворот. — Медь! Куда ставить?

— В «красный» сектор! — тут же отозвался Григорий.

Я видел его в центре двора. Он стоял на возвышении, сложенном из пустых ящиков, как капитан на мостике корабля во время шторма. В руках у него была не палка и не кнут, а толстая тетрадь в кожаном переплете и карандаш.

Подольский завод стал настоящим логистическим хабом. Я использовал это слово про себя, понимая, что в девятнадцатом веке его еще не знали. Но суть от этого не менялась.

Слева, через восточные ворота, втекала река сырья.

Тяжелые, приземистые сани, груженные медной проволокой. Она приходила с уральских заводов Строганова, тускло поблескивая на морозе красноватым золотом. Это были жилы нашей нервной системы.

Следом шли крытые возки, от которых исходил резкий, едкий запах. Химия. Сера, оксид свинца, кислоты в оплетенных лозой бутылях. Возницы на этих подводах сидели, замотав лица платками, и старались держаться подальше от опасного груза. Это была плоть изоляции.

А справа, через западные ворота, вытекала река готовой продукции.

Армейские сани, крытые сукном, запряженные мощными битюгами, принимали на борт огромные деревянные катушки с готовым кабелем. Солдаты инженерных рот, кряхтя и матерясь, закатывали их по аппарелям. Рядом грузили ящики с изоляторами, связки громоотводов, мешки с крепежом.

— Егор Андреевич, — в кабинет вошел Николай, вытирая руки тряпкой. — Привезли отчеты за сутки. Выработка выросла еще на десять процентов. Новая фильера держит размер идеально.

— Отлично, Коля. Положи на стол.