Майор-комендант рассказал мне известные на сегодняшний подробности случившейся трагедии.

Мама занималась эвакуацией русских госпиталей из Румелии. Они, разбросанные по широкой линии перед Балканами, нуждались в постоянном присмотре и помощи. Поэтому матушка, выбрав местом проживания Филиппополь, где размещалось ныне упраздненное «Временное русское управление Болгарией», часто совершала разъезды. Ее авторитет среди болгар был настолько высок, что никто даже не подумал о необходимости дать ей казачий конвой. Это ее и сгубило.

Три недели назад в ее доме появился Узатис в форме русского капитана. Он имел наглость представиться моим бывшим ординарцем, вызвался сопроводить маму в одной из поездок. Выехали небольшой компанией, ближе к ночи, чтобы избежать жары. В фаэтоне была Ольга Николаевна со своей компаньонкой Катей, невзрачной субтильной девицей лет тридцати, кучер-болгарин и унтер Иванов, мамин телохранитель, Узатис — верхом на лошади. Через полверсты от Филиппополя, у небольшого моста через приток Марицы, на полпути между казармами на окраине города и военным лагерем, из кустов выскочила четверка черногорцев с криком «Стой!». Они набросились на кучера, потащили его с козел, он в свою очередь, уцепившись за Иванова, сдернул его с места. Это и спасло унтера — подскочивший Узатис, свесившись с лошади, ударил его кавказской шашкой, целя в голову, но лишь разворотил руку до кости. На земле телохранителя пырнули кинжалом черногорцы и, посчитав его мертвым, бросились догонять удиравшего болгарина. Узатис принялся рубить женщин под их истошные крики и стоны.

Лошади дернулись, но, запутавшись в постромках, перевернули коляску. На дорогу вылетели обезображенные женские тела. Все вокруг было залито кровью. Унтер, воспользовавшись тем, что кучер и фаэтон отвлекли внимание, сполз с дороги, а потом побежал, сжимая в уцелевшей руке револьвер. Узатис поскакал за ним. Иванов выстрелил в него несколько раз, заставив поворотить коня. Но тут вмешались черногорцы, успевшие добить кучера. Они открыли огонь из ружей, первая же пуля сбила Иванова с ног, и он замер, притворившись мертвым. Вероятно, разбойники испугались, что звуки выстрелов привлекут внимание патрулей или охрану в казармах и лагере. Поэтому они быстро скрылись, не удосужившись проверить, все ли жертвы убиты.

Иванов кое-как перевязался и потащился к Филиппополю. Добрел до казарм. Собрав последние силы, он закричал:

— Скобелеву убили… Узатис… черногорцы… — и потерял сознание.

Поднялся переполох. Из гостиницы «Люксембург», где шла гулянка местного бомонда из числа военной администрации, примчался начальник румелийской милиции и жандармерии генерал Штреккер, судебные чины и простые офицеры.

Матушку любили, она была звездой филиппопольского общества, не говоря уже о моих лучах славы, в которых она буквально купалась. Ее превозносили и русские, и болгары. Ее убийство казалось чем-то невозможным, немыслимым. От руки моего бывшего ординарца — вообще непредставимо!

Но очнувшийся Иванов повторял вновь и вновь: «Узатис, Узатис!» На место трагедии тут же была отправлена рота милиции. Все подтвердилось — изрубленные шашкой женские тела лежали в луже крови в том месте, на которое указал Иванов. Штреккер попытался организовать преследование разбойников по горячим следам. Их застигли у входа в ущелье в Родопских горах. Завязалась перестрелка. Один из черногорцев имел неосторожность дать себя подстрелить, но на этом успехи преследователей закончились. Узатис со своей бандой скрылся в горах.

«Причем тут черногорцы?» — спрашивал я себя вновь и вновь по дороге на Филиппополь, торопясь и минуя маленькие городишки, грустившие в осенних садах. Неужели за преступлением стоит князь Никола? Мне на ум пришли его слова «царь прикажет, я отвечу „Слушаюсь!“». Но представить себе, что приказ был отдан из Петербурга? Это еще более фантастическая версия, чем австрийский след.

— Миша, не усложняй! Узатис мерзавец, без стыда и совести. Забыл, что он бриллианты украл? И с башибузуком снюхался, — подсказал Дядя Вася.

Допустить обычную корысть я не мог, у мамы с собой денег не было. Значит, это убийство по политическим мотивам.

— Никола не станет так рисковать, даже опасаясь за свой трон. Он чертовски хитрый парень, но у него сейчас другая головная боль: албанцы и решения Берлинского конгресса. А у нас слишком мало информации, чтобы вычислить интересантов. Давай сперва поймаем гада, он откроет нам глаза на происходящее. Вдруг все проще? Вдруг черногорцы — это его люди со времен Боснийского восстания?

Легко сказать «поймаем», да трудно сделать. Когда мы прибыли в Филиппополь, выяснилось, что поиски пока не увенчались успехом. Штреккер и его офицеры сидели как неживые и прятали глаза — румелийский корпус считал задержание Узатиса делом своей чести, и неудачные поиски бросали на него тень. Старший жандарм не скрывал досады: единственное, чем он мог похвастать, — это указать места, где банда точно себя не проявила. Но Родопы — это не равнина, укрытий там хватало с избытком. Пришлось энергично вмешаться в охоту на убийцу.

— Негоже стоять скрестив руки и ждать сообщений от патрулей. Положительно безрассудно носиться по окрестным горам без всякой системы, выискивая людей Узатиса, — отчитал я Штреккера. — Нужно просчитать, куда он двинется, и устроить засады на его пути. Зима близко, на голом камне, на снегу он долго не продержится.

Жандармский генерал развел руками:

— Кто же знает, что на уме у этого негодяя? Патрули предупреждены, в Грецию его не пропустят…

— Нужны засады в горах на возможных тропах. Бежать Узатису, кроме Черногории, некуда. Но путь туда перекрыт восстанием в албанских землях. Будет отсиживаться в норе до последнего? На его стороне опыт действий в горах, он будет считать, что нас в этом превосходит. Самомнение его погубит.

— Я свою задачу понял, Михаил Дмитриевич. Перевалы уже перекрыты, попробуем сузить кольцо поисков. А вы чем займетесь?

— Я отправлюсь в горы с небольшим отрядом из опытных в горах людей. Найдете для меня таких? И проводника?

Болгарин Христо, прежде служивший у меня переводчиком, вызвался стать нашим провожатым. Этот неулыбчивый, похожий на пышноусого кота толстяк бряцал изукрашенной саблей и грозился срубить ею голову Узатису. Как бы ни вышло наоборот, не мог не подумать я, глядя на нарядную, расшитую галунами куртку Христо и его неизменный меланхоличный взгляд. Избытком золота на одежде и декоративным оружием он мог напугать разве что местного старосту или содержателя конака, чтобы не вздумал вино разбавлять.

Зато выделенная мне группа — два терских казака, не раз ходивших в рейды в дагестанские и чеченские горы, тройка старых служак в унтер-офицерском звании и трое жандармов во главе с бывалым ротмистром Гошеком — производила впечатление настоящих волкодавов. Вот только провожавший нас Штреккер сразу предупредил меня об основной сложности:

— В горах много мелких турецких селений. На нас, русских, там смотрят волком. Быть может, ваше присутствие, ваше превосходительство, сломает лед, ваше имя на Балканах популярно даже у поклонников Аллаха.

На то и был расчет — Румелия, что Западная, что Восточная, считала меня в высшей степени справедливым военачальником, а с недавних пор — еще и защитником османов, когда они с нами не воюют. События в Боснии были у всех на устах.

— Здесь все на взводе, — признался мне Гошек. — Я плохо понимаю нашу политику: то ли мы готовим болгар к новой войне, то ли Петербург желает сохранить статус-кво, вынуждено приняв навязанные в Берлине условия, и не в его интересах делать из местных бравых вояк.

— На Балканах, мой друг, ничто не закончилось, — неохотно признался я. — Дайте срок, вслед за Боснийским королевством и Призренской лигой в Восточной Румелии тоже полыхнет.

Ставка на мой авторитет сыграла практически сразу. В горах Ак-паше все были рады, даже выражали надежду, что с моим появлением прекратятся нападения на турецкие села. Лишившиеся во время войны мужчин, призванных в армию, они были практически беззащитны перед яростью четников. Обстановка оставалась крайне напряженной — ее подпитывали слухи о вспышках насилия за Родопскими горами, о нарушении османами прав автономии в Восточной Румелии. Обо всем происходящим в округе мне охотно рассказывали старосты, неодобрительно поглядывая на Христо. Слухи о появлении в горах новой банды пришли сверху, с границы леса и альпийских лугов.