Я не отвечаю, потому что, честно говоря, я всегда думала точно так же, и тот факт, что этому так и не суждено было случиться, все еще ощущается как миллион ножей, безрассудно вонзающихся прямо в мою грудь.

— Ной? — Тетя Майя кричит. — Ты слышишь меня, детка? Тащи свою задницу сюда и отвези свою мамочку домой.

Он все еще не делает движения, чтобы уйти, и я обнаруживаю, что моя грудь начинает вздыматься, я в ужасе от того момента, когда он уйдет, но все, что он делает, это выдерживает мой взгляд, его глаза передают миллион сообщений о боли и беспокойстве.

Мое зрение затуманивается от слез, когда неизбежная агония разрастается внутри меня.

— Тебе больше не нужно причинять такую боль, — шепчу я в маленькую, наполненную напряжением каморку, его затравленный взгляд не отрывается от моего ни на секунду. — Он бы хотел, чтобы ты обрел покой.

— Зои, — начинает он, его рука медленно опускается с моей талии, и мне становится холоднее, чем когда-либо прежде.

— Не говори этого, — умоляю я, чувствуя, как между нами растет неприязнь. — Просто ... Когда ты, наконец, поймешь, что заслуживаешь счастья, вернись ко мне.

Он вздрагивает от моих слов, как будто я ударила его физически, и мука в его глазах почти невыносима.

— Мне жаль, Зозо, — бормочет он, прежде чем откинуться на спинку стула. Он нежно целует меня в висок как раз в тот момент, когда слезы проливаются и катятся по моим щекам, и прежде чем я успеваю дотянуться до него, он уходит.

Дверца шкафа со щелчком закрывается за ним, и мое сердце снова разбивается.

Ной

Расстаться с Зои Джеймс после того, как я обнаружил, какая она сладкая на вкус, — самое трудное, что мне когда-либо приходилось делать, особенно зная, что она все еще там, в своем шкафу, возможно, на земле, и слезы текут из ее прекрасных зеленых глаз.

Я увидел ту секунду, когда она поняла, что это ничего не меняет, и, черт возьми, я бы хотел, чтобы это могло измениться. Я наблюдал, как она ломалась прямо у меня на глазах, отчаянно желая, чтобы я мог унять ее боль. Если бы я мог быть тем мужчиной, которого она заслуживает, я бы обнимал ее до конца наших дней, но это невозможно.

Хотя тот поцелуй.

Черт возьми, я целовал множество девушек за последние три года, каждую из них с единственной целью — попытаться притупить боль в груди, но ни с одной из них я не почувствовал, что снова могу дышать. Ни одна из них не была Зои. Это было все, что я знал, что так и будет, и, черт возьми, я никогда еще так сильно не хотел что-то сделать. Если бы я мог снова оказаться там, наверху, и поцеловать ее прямо сейчас, я бы это сделал.

Не знаю, чего я ожидал от сегодняшнего вечера, но уж точно не этого. Когда я последовал за ней в ее гардеробную, я ожидал, что она закричит на меня. Я хотел дать ей шанс высказать все, что ей было нужно, но она не остановила меня и не оттолкнула, и в ту секунду, когда мои губы коснулись ее губ, я почувствовал, как темнота рассеивается. Не поймите меня неправильно, это все еще витало рядом, готовое снова заразить меня, но за те несколько минут, когда мои губы касались ее губ, я почувствовал, что наконец-то стал тем мужчиной, которым она всегда во мне нуждалась.

Когда ты наконец поймешь, что заслуживаешь счастья, вернись ко мне.

Эти слова преследуют меня, пока я спускаюсь вниз и встречаю маму у входной двери. Вернись ко мне. Черт. Хотел бы я, чтобы все было так просто. Но нельзя отрицать, что три года дистанции не сделали ничего, кроме того, что моя потребность и влечение к ней стали намного сильнее.

В этом шкафу существовала только она. Ее прикосновения к моему телу, ее губы на моих, ее тихий, хриплый стон, когда моя рука обхватила ее за спину и притянула к своей груди. Это только доказывает, насколько сильно она принадлежит мне. Мы всегда были двумя половинками одного целого, и когда мы соединились вместе, это было похоже на возвращение наших душ домой. Это было не что иное, как суровое напоминание обо всем, от чего я отказался, и о боли, которую я причинил ей.

В мои намерения никогда не входило причинять ей боль, но она должна понять, что так будет лучше. Если бы я, наконец, поддался этим желаниям, стал всем ее миром, как она моим, я бы в конце концов утащил ее вниз. Зои Джеймс была рождена, чтобы летать, а я ... я родился, и в моих венах не было ничего, кроме яда.

Спускаясь по лестнице, я натянуто улыбаюсь родителям Зои и благодарю их за ужин, радуясь, что никто из них не потрудился спросить, где я был. Они знают и без того, чтобы им говорили, так какой смысл придумывать ложь?

Взглянув на маму, я вижу, что она одной рукой опирается на стену, чтобы не упасть.

— Черт, мам. Сколько бокалов вина ты уже выпила?

— Это действительно твое дело? — спрашивает она, пытаясь выудить ключи от машины из сумочки, и после слишком долгих попыток я беру сумочку и достаю ключи сам.

— Черт побери, — бормочу я себе под нос. — Ты вообще можешь ходить?

Мама разражается смехом, и проходит всего несколько секунд, прежде чем мама Зои начинает хихикать вместе с ней, вынужденная схватиться за руку мужа, чтобы не упасть.

— Думаю, мы скоро узнаем, — говорит она мне, приподнимая брови и улыбаясь, как ребенок.

Тяжело вздыхая, я обнимаю ее и открываю дверь, прежде чем положить руку ей на поясницу и вывести наружу. Я редко вижу ее такой, и это в основном потому, что ей всегда приходилось самой быть водителем. Меня точно не было рядом, чтобы убедиться, что она благополучно доберется домой. Но очевидно, что сегодня вечером она воспользовалась своей возможностью.

После того, как я вывел ее и усадил на пассажирское сиденье, я сажусь на водительское и откидываю его до упора назад, не понимая, как, черт возьми, оно могло находиться так близко к рулю.

Выезжая задним ходом с подъездной дорожки Зои, я направляюсь домой, и несколько минут в машине стоит тишина, прежде чем мама вздыхает и грустно улыбается мне.

— Ты снова разбил ей сердце, не так ли? — спрашивает она.

Я продолжаю смотреть на дорогу, зная, что если встречусь с ее опечаленными глазами, то наверняка сломаюсь.

— Она заслуживает лучшего, мам, — бормочу я, мой голос едва слышен в тишине машины. — Чем скорее она сможет понять это и двигаться дальше, тем лучше. Я только причиню ей боль.

— Что может быть лучше тебя и той связи, которую вы разделяете? — спрашивает она меня. — Ты недооцениваешь себя, Ной. Я думаю, иногда ты забываешь, что я знаю, что у тебя внутри. Я знаю твое сердце, настоящего тебя, и хотя тебе больно и ты глубоко погружен в эту боль, в конце концов, ты сможешь преодолеть ее. Я просто надеюсь, что, когда это время придет, ты не оттолкнешь ее так далеко, что никогда не сможешь вернуть.

Я не отвечаю, на самом деле не зная, что сказать, и после нескольких мгновений невыносимого молчания мама бьет меня прямо по больному месту.

— Она все еще любит тебя, ты знаешь? — говорит она, перегибаясь через центральную консоль и крепко сжимая мою руку. — Даже после всего расстояния и боли, я все еще вижу это, когда она смотрит на тебя. Ты еще не потерял ее, и, возможно, если бы ты позволил ей, она смогла бы вытащить тебя из этого моря отчаяния.

— Мам, — вздыхаю я с едва уловимым предупреждением в голосе, умоляя ее остановиться.

— Мне жаль, любовь моя. Я просто беспокоюсь о тебе, — говорит она, пытаясь выдавить ободряющую улыбку. — Я вижу, как тебе больно, и это убивает меня.

— Я знаю, — говорю я, сжимая ее руку. Мы продолжаем ехать и как раз подъезжаем к нашей улице, когда я смотрю на нее, она глубоко задумалась, и я без вопросов знаю, что она думает о возможном будущем для меня и Зои. Она думает об этом больше, чем мне хочется признавать, но я полагаю, что именно это происходит, когда один из твоих детей умирает слишком молодым, не получив шанса жить полной жизнью. Она не хочет этого для меня. Она хочет убедиться, что я счастлив и что я получу все, чего когда-либо хотел в жизни, и мы с ней оба слишком хорошо знаем, что это имеет непосредственное отношение к Зои Джеймс.