— Я всегда был твоим, Зои.

— Нет, ты уже давно не принадлежишь мне. Ты всего лишь плод моего воображения. — Я вижу тот самый момент, когда ее сердце вырывается из груди и разбивается вдребезги о землю между нами. — Я хочу с тобой чего-то настоящего, а не это «дерьмо». Я не собираюсь подкрадываться, когда ты отталкиваешь меня, а потом овладеваешь мной, когда это удобно. Ты либо полностью за, либо полностью вне игры.

— Зо…

— Не надо, — говорит она мне, отстраняясь от меня, слезы текут из ее глаз и терзают мою и без того разбитую душу. — Я не хочу слышать, что ты не можешь, что тебе больно и ты тонешь в море вины и тьмы, потому что я тоже. Мне было больно с того дня, как умер Линк, и я нуждалась в тебе. Ты был единственным человеком, который мог облегчить эту боль внутри меня, и тебя не было рядом. Ты заставил меня страдать в одиночестве, Ной. Ты сломал меня, а теперь хочешь ворваться обратно в мою жизнь, думая, что сможешь вернуть все на свои места. Это не так работает.

Она замолкает, слезы льются из ее глаз, когда она выдерживает мой пристальный взгляд, не подозревая о том, насколько глубоко я рушусь внутри.

— Я хочу, чтобы ты вернулся ко мне, Ной. Я хочу этого больше всего на свете, но только тогда, когда ты будешь готов по-настоящему впустить меня.

Не в силах сохранять дистанцию, я приближаюсь к ней, притягивая ее обратно в свои объятия, когда она прячет лицо у меня на груди. Я держу ее там, моя рука запуталась в ее волосах, пока она разваливается на части.

— Я обещаю, Зозо, — шепчу я, закрывая глаза, когда агония овладевает мной. — Я хочу дать тебе все, чего ты заслуживаешь, и мне нужно многое наверстать. Я знаю, ты чувствуешь, что я больше не твой, и это моя вина, но ты должна знать, что я никогда не переставал принадлежать тебе. Это всегда была ты, Зо.

— Мне больно, — шепчет она мне в грудь.

Я обнимаю ее крепче, моя рука блуждает вверх-вниз по ее спине.

— Отдай мне свою боль, Зо, — бормочу я, ненавидя себя за все, через что заставил ее пройти, и клянусь, что никогда больше не заставлю ее чувствовать себя так. — Позволь мне забрать это.

Ной

ТРИ ГОДА НАЗАД

Зои сжимает мою руку так чертовски крепко, что костяшки пальцев белеют, но я не осмеливаюсь отпустить. Я не могу, потому что перед церковью лежит изуродованное тело моего младшего брата, которое невозможно восстановить, в черном гробу, над которым моя мама мучилась последние три дня.

Прошедшая неделя была как в тумане. Мама с папой поссорились. Случайные люди, которых я не знаю, стучали в нашу дверь, предлагая свои дурацкие соболезнования. Полиция. Директор похоронного бюро. Слезы. Хейзел. Но все, что я видел, - это темнота.

Это как облако, нависшее надо мной, давящее на плечи, становящееся тяжелее с каждым днем, и я пытался сдержать его, пытался оттолкнуть, но это чертовски тяжело. Все полагаются на то, что я буду сильным. Мама продолжает смотреть на меня, как будто я могу каким-то образом облегчить ее боль, а папа? Папа последние несколько дней был просто задницей. Но Зои нуждается во мне больше всего, и я пытаюсь быть сильным ради нее, но у меня ничего не получается. Я больше не могу этого выносить.

Вина, гнев и тьма съедают меня заживо. Это агония.

Я убил своего гребаного брата. Он лежит там, в гробу, потому что я отослал его прочь.

Это все моя вина.

Зои была права. Я должен был сказать ему, что мама запланировала свидание в кино для него и Хейзел, и он никогда бы не попытался пойти за мной в парк. Он бы никогда не вышел на эту дорогу. Я даже не был с ним добр.

Какой-то старый мудак стоит в передней части церкви, говоря о том, как сильно мне будет не хватать Линка, и голова Зои падает мне на плечо, а по ее лицу катятся тихие слезы. Не сводя глаз со старого мудака, я стискиваю зубы, гнев разливается по моим венам, когда я протягиваю руку и вытираю слезы со щек Зои.

Этот придурок даже никогда не встречался с Линкольном. Как он смеет стоять здесь и говорить всем, как сильно нам будет его не хватать. Он этого не знает. Он не знает, каким ребенком он был, что ему нравилось, а что нет. Не знает, что он, вероятно, вырос бы и стал самой большой угрозой Ист-Вью, и он чертовски уверен, что не знает, что в течение следующих нескольких лет он в конце концов понял бы, что Хейзел Джеймс станет всем его миром, так же как Зои стала моим.

С каждой секундой похорон Линка оцепенение берет верх, и когда все, наконец, подходит к концу, я отрываюсь от Зои и несусь по длинному проходу, едва способный дышать. Я вырываюсь в жаркий аризонский полдень, хватая ртом воздух и упираясь руками в колени.

Я больше не могу этого делать.

Всем нужно, чтобы я был кем-то, поддерживал их, но как, черт возьми, я должен это делать, когда я едва могу пережить день? Я всегда думал, что я сильный. Я думал, что я был всем, что когда-либо понадобится Зои, но я чертовски жалок. Я убил своего младшего брата, и достаточно скоро она это увидит. Она поймет, что я всего лишь никчемный обманщик, и поймет, что я недостаточно хорош для нее, больше нет. Как я могу быть тем, кто ей нужен?

Облако тьмы становится все тяжелее, чувство вины давит на меня, затягивая все дальше и дальше, пока я не тону в собственном горе, и когда я падаю на колени перед церковью, я не могу больше сопротивляться ни секунды.

Я, блядь, ломаюсь.

Оно овладевает мной, наполняет мои вены и пульсирует прямо в моей душе, окрашивая ее своим уродством, не заражая меня ничем, кроме вины и гнева. Там, где раньше были надежда, любовь и сияющее волнение за мое будущее, нет ничего, кроме обугленных руин.

Я не могу быть тем человеком, который им нужен. Я не могу.

Больше нет.

Я тону, и любого, кто окажется на моей орбите, утащит вниз вместе со мной, и я ни черта не могу сделать, чтобы остановить это.

Зои Джеймс - воплощение доброты, а я ее полная противоположность. Я жестокий и неумолимый, и когда на меня достаточно давят, нет такой черты, которую я не переступлю. Но что, черт возьми, это говорит обо мне? Как скоро я применю эту жестокость к Зои? Как скоро я отошлю ее подальше и история повторится?

Если я потеряю Зои, как потерял Линка . . . блядь. Я не просто утону в горе, я не просто буду с трудом дышать, я, блядь, этого не переживу. Она - весь мой мир, но эта тьма, которая окутывает меня ... Я не могу позволить ей уничтожить и ее тоже.

— Ной? — Я слышу этот сладкий, ангельский голос, и когда моя голова резко поднимается, я вижу Зои, стоящую на верхней ступеньке парадного входа в церковь, ее каштановые волосы развеваются на ветру у нее за плечами. Ее глаза прикованы к моим, она пытается прочитать меня так же, как это у нее всегда получалось, но я отгораживаюсь от нее, нуждаясь в том, чтобы разорвать эту связь между нами.

Я убийца. Кровь Линка на моих руках, и я отказываюсь пачкать их кровью Зои. Я не сделаю этого с ней. Я не могу позволить, чтобы я утащил ее вниз. Она этого не переживет. Она сломается под этим давлением, и в своей потребности быть рядом со мной она охотно позволит мне уничтожить ее.

Я не буду этого делать.

Я не могу.

Я должен дистанцироваться от нее. Это ее единственная надежда, ее единственный шанс пережить меня.

— Ной? — снова спрашивает она, медленно приближаясь ко мне, пока другие гости на похоронах выходят из церкви вокруг нее, но она не осмеливается отвести от меня взгляд, и я вижу момент, когда она читает это в моих глазах.

Зои слегка втягивает воздух, ее брови хмурятся, когда глубокая боль вспыхивает в ее ярко-зеленых глазах, и когда она пытается придвинуться ко мне за ответами, я качаю головой, отказываясь подпускать ее ближе.

— Не надо, — говорю я, мой голос прерывается из-за комка в горле.

Она стискивает челюсть, когда моя мать появляется на ступеньке рядом с ней, и они обе пристально смотрят на меня.

— Ной, милый? — медленно произносит моя мама, как будто признавая, что этот человек, стоящий перед ней, больше не тот сын, которого она когда-то знала. — Все будет хорошо.