Здесь почти безлюдно. Большинство учеников выбежали, как только прозвенел звонок к концу урока. Есть лишь несколько отставших, волочащих ноги, вероятно, на пути к своему первому за этот год послешкольному наказанию.

Как только мой взгляд возвращается к полю, что-то привлекает мое внимание на другом конце школы. Мои брови хмурятся, когда я вижу Зои чертову Джеймс, выскальзывающую из библиотеки с книгами в руках. Она направляется к студенческой парковке, ее взгляд неестественно сосредоточен перед собой, давая чертовски ясно понять, что она делает все возможное, чтобы не смотреть сюда.

Черт, она великолепна.

Весь день она была в моей голове, и хотя ясно, что она все та же девушка, которую я когда-то обожал, она изменилась. Последние три года я думал о ней как о тринадцатилетней девочке, но сейчас она молодая девушка, и, черт возьми, это ей идет. У нее даже хватает дерзости смириться с этим. У нее всегда был характер, но в этом была невинность, но больше нет. Она стала самостоятельной и не боится нести чушь, когда видит это. Хотя у меня это не сработает.

Я наблюдаю за ней мгновение, и каждая проходящая секунда заводит меня все больше. Я пришел сюда, думая, что знаю ее в совершенстве, как и тогда. Только комментарий, который директор Дэниэлс сделал после обеда, крутился в моей голове весь день.

Она многообещающая студентка, которая сама прошла через собственный ад.

Что, черт возьми, это должно значить? Я знаю ее со дня ее рождения. Я знаю о ней все, что только можно знать. Я наблюдал, как она растет, был рядом в каждый ее неудачный день, целовал ее колени, когда она их ободрала, и брал вину на себя каждый раз, когда она собиралась попасть в беду. Если бы с ней что-то случилось, я бы знал. Черт возьми, даже если бы что-то случилось за последние три года, моя мать сказала бы мне. Она изо всех сил старается информировать меня обо всем, что делает Зои, в надежде, что у меня хватит интереса вернуть ее в свою жизнь.

Стиснув зубы, я пытаюсь сдержать свое любопытство, но слова вырываются сами собой, прежде чем я успеваю их остановить.

— Эй, — говорю я Лиаму, привлекая его внимание, прежде чем кивнуть в сторону Зои. — Что ты о ней знаешь?

Лиам усмехается.

— Кто? Зои? — спрашивает он с весельем в голосе. — Не трать свое гребаное время. Она горячая и все такое, но ты можешь получить киску попроще. Она фригидная сучка. Из того, что я слышал, Кэмерон Лэндри пытался раскрутить эту вишенку все лето и каждый раз, блядь, проигрывал. Это стало вызовом между парнями. Каждый хочет трахнуть ее, просто чтобы сказать, что трахнул, но этого никогда не произойдет. Эта сучка умрет девственницей.

Жгучая ярость поднимается в моей груди, заражая меня изнутри, пока я изо всех сил пытаюсь не реагировать на его бред. Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, и я пытаюсь вспомнить, что здесь поставлено на карту, пытаюсь вспомнить намек директора Дэниэлса на то, что я могу быть жестоким человеком. Я не такой и не хочу им быть, так какого хрена я хочу найти этого засранца Кэмерона Лэндри и начисто оторвать ему голову от тела? Я определенно не должен хотеть придушить Лиама только за то, что он так о ней отзывался.

Они что, слепые? Неужели они не видят, насколько она чертовски ценна?

Черт. Я не могу так думать. Она не моя, больше нет.

Я пытаюсь выкинуть из головы мысль о том, что Зои принадлежит кому-то, кроме меня.

— Я не спрашивал, сосала ли девочка каждый член в школе, — выплевываю я, не в силах отвести от нее глаз, в то же время втайне радуясь, что она, кажется, одна из немногих девочек в этой школе, которые хоть немного уважают себя. — Я спросил, что ты о ней знаешь.

Его лицо морщится.

— Это действительно имеет значение? — он ворчит, когда мы достигаем вершины поля и разворачиваемся обратно. — Она никто.

— Просто ответь на гребаный вопрос.

— Я не знаю, что тебе сказать, чувак. Она чертовски тихая. Она не из тех, на кого я обращаю внимание, — бормочет он, пожимая плечами. — Держится особняком. Время от времени ходит на вечеринки, но никогда не выглядит так, будто на самом деле хочет там быть, и, насколько я знаю, она тусуется с одной и той же компанией друзей с первого курса. Хотя я этого не понимаю, она совсем не похожа на девушек, с которыми она тусуется. Они все умирают от желания раздвинуть ноги, но она ... Я не знаю. Кажется, ей это неинтересно. Может быть, она лесбиянка.

Черт, я ненавижу этого мудака. Украсть его корону будет одно удовольствие.

В любом случае, он не сказал мне ничего такого, чего бы я уже не знал.

Тренер Мартин зовет нас всех, и мы направляемся к нему, прежде чем окружить его, слушая, как он вкратце описывает сегодняшнюю тренировку. Только я не слышу ни единого гребаного слова, наблюдая, как Зои забирается в старый Рейндж Ровер своей мамы и заводит двигатель.

Она срывается со своего места, и странный укол вины поселяется глубоко внутри меня. Предполагалось, что именно я научу ее водить машину.

Тяжесть поселяется у меня в груди, когда она отъезжает, и я пытаюсь сосредоточиться на кратком изложении тренера Мартина, улавливая конец его объяснения. Он просит всех приступить к тренировкам, когда зовет меня.

— Райан.

Черт.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь как раз в тот момент, когда мяч из его рук летит мне в грудь. Я с легкостью ловлю его, ожидая услышать, чего он хочет.

— Я просмотрел твои последние игры. Ты отличный игрок, Ной. Однако эти игры ни хрена не говорят мне о твоих способностях. Я хочу увидеть все, что ты умеешь.

— Да, тренер, — отвечаю я, ожидая именно этого.

— Хорошо. Теперь приступай к делу, — говорит он мне. — Хватай Лукаса Максвелла и начинайте тренировки. Он твой принимающий.

Я киваю, и он, не удостоив меня еще одним взглядом, сосредотачивается на остальной команде. С этими словами я нахожу Максвелла и погружаюсь в игру, более чем осознавая мстительный взгляд Лиама, который все это время, вероятно, чертовски надеялся, что я все испорчу.

Зои

Поднимаясь по лестнице в свою комнату, я сваливаю все свое барахло на кровать, затем смотрю на стопку книг. Все это дерьмо здесь — домашнее задание. Уже. В первый же день. Как, черт возьми, я должна с этим справляться? Хотя что-то подсказывает мне, что дальше будет только хуже.

Двигаясь по своей комнате, я захожу в шкаф, протягиваю руку к верхней полке и нащупываю свою коробку с сокровищами. Снимаю ее, кладу на кровать и дрожащими руками снимаю крышку с коробки, глядя на свою фотографию в рамке из другой жизни.

Держа в руках фотографию, на которой мне шесть лет, я смотрю на испуганную маленькую девочку, которая проходила мучительный курс химиотерапии. Это было худшее время в моей жизни. Я никогда не чувствовала себя такой подавленной, даже после того, как Ной разбил мне сердце, но я выжила.

Перенесение в детстве рака никогда не входило в планы моей семьи, и это определенно не входило в мои, но мы боролись с этим, и я вышла из положения сильнее, чем когда-либо. Это были почти восемнадцать месяцев ада, когда я боролась с лейкемией, поразившей мое тело. Я была такой маленькой, но прекрасно это помню. Мама и папа плакали, когда думали, что я их не слышу. Я была так близка к поражению, но я боролась за это, потому что не могла смириться с мыслью, что никогда больше не увижу свою семью и Ноя.

Я думаю, что быть такой маленькой в то время было благословением, потому что я не до конца осознавала масштабы того, через что мне пришлось пройти. Я понимала, что больна и потенциально могу умереть, но, хотя была в ужасе от смерти, я не понимала точно, что это значит, и не понимала, какую часть жизни я собираюсь упустить.

Я давно не смотрела на это фото. Обычно оно вызывает множество болезненных воспоминаний, но сегодня я почувствовала слабость. Я чувствовала, что теряю контроль над реальностью. Но маленькая девочка на этой фотографии — борец, и если она смогла пережить восемнадцать месяцев борьбы с раком всего в шесть лет, то и я смогу пережить это.