Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Затем Клим познакомился, а потом и подружился со знахаркой Серафимой, резвой старухой, любительницей бражки и мёда хмельного. Он вызвался ей помогать в лекарстве, льстил ей на каждом шагу. Бабка таяла, видела в нём послушного помощника и, самое главное, терпеливого слушателя. От неё он узнал подробности жизни в монастырях, всё, что интересовало его об инокине Тавифе, о её схиме и освобождении от схимы и многое другое. Иной раз Клим удивлялся своему многотерпению. Он не перебивал бабку даже тогда, когда она излагала подробности, от которых ему приходилось краснеть. Терпел потому, что не мог понять до конца историю многолетней схимы Тавифы и надеялся что-либо узнать новое из болтовни знахарки.

Вообще Клим всё больше и больше убеждался, что во многом изменился. Научился, например, со спокойной совестью говорить неправду, проще говоря, врать о себе и о своей жизни. Вначале успокаивал, что, мол, ложь во спасение. Теперь он не вмешивался в разговоры, хотя там другой раз говорили по незнанию или умышленно откровенную ересь. Или вот ещё — слушает Серафимину дикую мешанину из лжи и правды, да ещё поддакивает! Он понимал, что такое поведение как раз и называют житейской мудростью. Это соображение служило хотя и маленьким, но всё ж утешением.

А пока время шло. Клим без особой надобности задерживался в Суздале. Он теперь знал о Таисии, что она жива и здорова, монашка и замаливает грехи. И тем не менее не уходил, явно обманывая себя — то непогода, то мороз. А на самом деле он хотел последний раз взглянуть на Таисию, взглянуть и уйти. Такой случай был возможен на Рождество, тогда монастыри организовывали обеды для нищих. В женские монастыри на большие праздники пускали не только старух, но и стариков. Клим ждал Рождества. Но минул праздник, а увидеть Таисию не довелось. Говорили, что в Ризоположенском монастыре сильно захворала игуменья, отменили обед, а собравшихся нищих оделили денежками, чтоб молились о выздоровлении рабы Божьей Агнии.

Теперь нужно ждать Пасхи, нужно было зимовать здесь, в Суздале.

И вот тут на зимний мясоед произошло неприятное событие: Клим поссорился с нищим. По-видимому, его уродство вызывало сочувствие у богомольцев. Стоило ему остановиться на паперти, оперевшись на посох, как тут же к нему направлялись с приношениями либо сердобольные старушки, либо молодки, наполненные радостью жизни. А то подойдёт купчина, подаст сребреник и поинтересуется житьём-бытьём.

После одной воскресной обедни, до начала которой Клим уже получил подаяние от молящихся, он вернулся домой. Следом за ним вошёл нищий по прозвищу Типун. Это был мужик благочестивого вида. Ходил он с костылём — одна нога у него была на четверть короче другой. Он умел жутко закатывать глаза, а умилившись чем-нибудь, обливался обильными слезами. Клим раньше заметил, что другие нищие боялись его. Однажды он видел, как мальчишка, поводырь слепцов, что-то сделал не по его. Типун хотел ударить мальчишку, но тот попытался убежать. И тут произошло невероятное — Типун, поднял костыль, весь изогнулся и с удивительной ловкостью припустился за мальчишкой, догнал его и избил костылём. Вернулся, как обычно, умело пользуясь костылём, победно улыбаясь.

Теперь Типун вошёл в избу, сел на лавку и поманил Клима:

— Подь-ка, разговор есть.

Сидевшие в избе нищие, по-видимому, по тону поняли, что предстоит скандал, разошлись по углам, а один даже вышел из избы. Клим, недоумевая, сел подле него. Типун, искоса взглянув на него, продолжал:

— Нравишься ты богомольцам, хорошо тебе подают. Считал я сей день, ты двугривенный заработал...

Клим с любопытством смотрел на него, не понимая, куда он гнёт.

Тот ехидно продолжал:

— А у тебя здорово получается, когда из пустой глазницы слёзы льются. У меня и то хуже.

Клим вспомнил: подала ему копеечку девочка, похожая на Веселу, вот он и прослезился. Типун продолжал:

— Давай дружить будем. Ставить тебя на ходовое место буду из трети. Понял?

— Нет.

— Ну и дурак. Сей день тебя в угол не загонял, посмотреть на тебя хотел.

Действительно, в другие дни стоило ему встать, где идут люди, как его сразу же нахально загораживали два-три нищих. Вспомнил и усмехнулся.

— Чему лыбишься, Драный? — повысил голос Типун. — Я — голова нищей братии! Я даю ходовые места! Гони три семитки!

— И не подумаю. — Клим встал и хотел отойти. Но Типун с завидной ловкостью вдруг набросился на него с костылём. Однако ударить ему не удалось, в следующий момент он покатился по полу, а костыль оказался в руке Клима. Тот замахнулся, но сдержал себя — потерявшийся Типун сжался на полу, загородившись руками. Опустив костыль, Клим сказал:

— Эх ты, голова нищей братии! Запомни: я воин, вражеские сабли сделали меня драным. Я ни у кого не прошу, мне подают из-за сочувствия. А ты чего предлагаешь? Эх ты! Следовало бы сломать этот костыль о твою дурью башку! Да уж ладно, на первый раз прощаю. Держи. Клим отдал костыль опешившему Типуну, а сам как ни в чём не бывало начал мыть горшок, чтобы сварить кашу. Типун поднялся с пола и проковылял к скамье. Кто-то из присутствующих ухмыльнулся, Типун замахнулся костылём, но, поймав взгляд Клима, не ударил.

После этого дня Клим перестал останавливаться на паперти, сразу проходил в храм, не хотел мешать Типуну собирать свою жатву.

11

Неудачно складывалось и знакомство со знахаркой Серафимой. Клим вскоре полностью разочаровался в её знахарстве. Трав она не знала, лечила кое-как, вместо заговора болтала непонятные слова, даже перевязать рану как следует не умела. Оставалась равнодушной, если больной умирал, — Бог взял, и всё. Так и не понял, почему она нравилась больным больше, чем другие знахарки.

Клим начал избегать её. Она поняла это по-своему: мол, вызнал секреты, и в сторону. Боясь скандала, он продолжал потакать ей, и неожиданно был вознаграждён сторицею за долготерпение. Получилось это, когда он сказал, что она один и тот же отвар дала от кашля и от болей желудка. В ответ Серафима уверенно заявила:

— Вылечиваются не от лекарства, а от веры! Клим собрался резко оборвать, но она опередила его, вздохнув, добавила: — Вот умел бы ты читать...

— Немного умею, — сдерживая себя, ответил он.

— А глаголицу знаешь?

— Учил и глаголицу.

— Во! Раз умеешь, пошли ко мне.

Клим пошёл, хотя ничего хорошего от этого посещения не ожидал. В избе, усадив гостя за стол, Серафима достала из-за иконы тетрадь в кожаном переплёте, вытерла пыль и подала ему. Открыл он переплёт и вскрикнул даже. На первой странице было выведено:

Старший брат царя. Книги 3 и 4 - Ris1.png

Довольная Серафима подсказывала:

— Вот это и я знаю: мужик мой читал: твёрдо-рцы-аз-веди — значит «трав», наш-иже-како-ер, значит «ник», «травник»! Правильно? Но а дальше по складам много не прочтёшь, да и буквы я не все знаю.

Не слушая болтовню старухи, Клим листал тетрадь и несказанно радовался — именно этой книги ему и не хватало! А Серафима настойчиво просила:

— ...Ты чего, оглох, что ль? Прочти, какие травы от грудной жабы помогают.

Он читал до позднего вечера, читал и на другой день. Знахарка повторяла прочитанное и требовала: прочти то, прочти другое. Он послушно выполнял её желания и как-то сказал, что будет искать бумагу, чтобы переписать тетрадь себе. Но счастье продолжало улыбаться ему, Серафима предложила:

— А зачем на бумагу тратиться? Бери, отдаю! Я такая — для хорошего человека ничего не жалею!

— Благодарствую, но обманывать не хочу: этой книге цены нет.

— Это ж для того, кто читать умеет. Я к дьячку ходила вот с этим листком. Повертел он его, повертел и говорит: «Мудрёно писано. Вроде чернокнижья. Сожги, говорит, бабка, от греха подальше». Верно выходит, цены нет. Бери, сам читай и мне читать будешь.

С этих пор Клим не расставался с «Травником», с этим лечебником дедов и прадедов. Он так дорожил тетрадью, что на внутренней стороне кафтана специально для неё пришил карман.

9
{"b":"853628","o":1}