Я не скорблю, что мой земной удел

Земного мало знал самозабвенья,

Что сон любви давнишней отлетел

Перед враждой единого мгновенья.

Скорблю я не о том, что в блеске дня

Меня счастливей нищий и убогий,

Но что жалеешь ты, мой друг, меня,

Идущего пустынною дорогой.

     Между гор и долин

     Едет рыцарь, один,

Никого ему в мире не надо.

     Он всё едет вперед,

     Он всё песню поет,

Он замыслил найти Эльдорадо.

     Но, в скитаньях — один,

     Дожил он до седин,

И погасла былая отрада.

     Ездил рыцарь везде,

     Но не встретил нигде,

Не нашел он нигде Эльдорадо.

    И когда он устал,

    Пред скитальцем предстал

Странный призрак — и шепчет: «Что надо?»

    Тотчас рыцарь ему:

    «Расскажи, не пойму,

Укажи, где страна Эльдорадо?»

    И ответила Тень:

    «Где рождается день,

Лунных гор где чуть зрима громада.

    Через ад, через рай,

    Всё вперед поезжай,

Если хочешь найти Эльдорадо!»

Паскаль носил в душе водоворот без дна.

— Всё пропасть алчная: слова, мечты, желанья.

Мне тайну ужаса открыла тишина,

И холодею я от черного сознанья.

Вверху, внизу, везде — бездонность, глубина,

Пространство страшное с отравою молчанья.

Во тьме моих ночей встает уродство сна

Многообразного — кошмар без окончанья.

Мне чудится, что ночь — зияющий провал,

И кто в нее вступил, тот схвачен темнотою.

Сквозь каждое окно — бездонность предо мною.

Мой дух с отрадой бы в ничтожестве пропал,

Чтоб тьмой бесчувствия закрыть свои терзанья.

— Но никогда не быть вне Чисел, вне Сознанья!

Вот, зыбля вереск вдоль дорог,

Ноябрьский ветер трубит в рог.

Вот ветер вереск шевелит,

Летит

По деревням и вдоль реки,

Дробится, рвется на куски, —

И дик и строг,

Над вересками трубит в рог.

И над колодцами бадьи,

Качаясь, жалобно звенят,

Кричат

Под ветром жалобы свои.

Под ветром ржавые бадьи

Скрипят

В тупом и тусклом забытьи.

Ноябрьский ветер вдоль реки

Нещадно гонит лепестки

И листья желтые с берез;

Поля, где пробежал мороз,

Метлой железною метет;

Вороньи гнезда с веток рвет;

Зовет,

Трубя в свой рог,

Ноябрьский ветер, дик и строг.

Вот старой рамой

Стучит упрямо;

Вот в крыше стонет, словно просит,

И молкнет с яростью бессилья.

А там, над красным краем рва,

Большие мельничные крылья

Летящий ветер косят, косят —

Раз-два, раз-два, раз-два, раз-два!

Вкруг церкви низкой и убогой

На корточки присев, дома

Дрожат и шепчутся с тревогой,

И церковь вторит им сама.

Раскинув распятые руки,

Кресты на кладбище глухом

Кричат от нестерпимой муки

И наземь падают ничком.

Дик и строг,

Ноябрьский ветер трубит в рог

На перекрестке ста дорог!

Встречался ль вам

Ноябрьский ветер здесь и там,

Трубач, насильник и бродяга,

От стужи зол и пьян отвагой?

Видали ль вы, как нынче в ночь

Он месяц с неба сбросил прочь,

Когда всё скудное село

От ужаса занемогло

И выло, как зверей ватага?

Слыхали ль вы, как, дик и строг,

По верескам и вдоль дорог

Ноябрьский ветер трубит в рог?

Это где-то на севере, где — я не знаю,

Это где-то на полюсе, в мире стальном,

Там, где стужа когтями скребется по краю

Селитренных скал, изукрашенных льдом.

Это — холод великий, едва отраженный

В серебряном зеркале мертвых озер;

Это — иней, что точит, морочит бессонный,

Низкорослый, безлиственный бор.

Это — полночь, огромный скелет обнаженный

Над серебряным зеркалом мертвых озер,

Это — полночь, что точит, морочит, хохочет,

Но раздвинуть руками гигантскими хочет

Холодный и звездный простор.

В дали полуночной, безвольной

Это — смолкнувший звон колокольный,

Это — убранный снегом и льдами собор.

Это — хор похоронный, с которым без слов я рыдаю,

Литургия Великого Холода в мире стальном.

Это где-то, — не в старом ли северном крае? — не знаю!

Это где-то, — не в старом ли северном сердце? — в моем!