В моей душе теперь величье храма:

Пусть перед ним преклонится народ…

Я силы пью здесь, в воздухе Ваграма,

Мне двадцать лет, меня корона ждет!..

Корона, власть… Движением десницы,

Как по волшебству, открывать темницы

И узникам свободу даровать,

Кормить голодных, облегчать страданья,

Вносить улыбки, осушать рыданья,

Любить, прощать и счастье разливать…

О мой народ! Своей святою кровью

Ты заплатил бессмертие отца,

Но сын его воздаст тебе любовью

И мир внесет во все сердца!

Я сам страдал… Страдания народа

Понятны мне, и я их искуплю!

Я был в плену… Не бойся же, свобода,

Я прав твоих не оскорблю!

К трофеям всем родной моей державы,

К названиям Ваграма, Ровиго

Прибавлю я иной названье славы

И герцогом я сделаю Гюго!..

Слетела грез счастливых вереница,

С души моей исчез тяжелый гнет,

Лечу к тебе, лечу, моя столица,

Мне двадцать лет, меня корона ждет!

Париж, Париж!.. Я вижу волны Сены,

И слышу я твои колокола…

Вы здесь, друзья, не знавшие измены,

Вас тень отца и к сыну привела…

Уж вижу я несчетные знамена,

Уж вижу я и лавры и цветы,

Мне двадцать лет, и ждет меня корона…

Париж, Париж, ее отдашь мне ты!..

Его увидел я в таверне за столом;

Он перелистывал Гюго старинный том…

Он был всегда из тех, чей завтрак — кружка пива,

И часто весь обед — какой-нибудь сухарь.

Он показался мне еще худей, чем встарь,

Но речь его была — как прежде тороплива.

Я вместе с ним ушел. И вот открылся шлюз.

Глубокий Люксембург свои раскрыл нам сени…

Сгущались вечера сиреневые тени,

Пока он эстетизм громил и тайных муз…

Я слышу как сейчас, как крикнул «черт возьми!»

Он удивленному прохожему свирепо:

«Мы петь должны для всех, — живем мы меж людьми.

Искусство меньшинства? Для избранных? Нелепо!

Когда вы пишете уж больно мудрено,

Так, что нельзя понять, чего бы вы хотели,

Любезные друзья, сдается вам ужели,

Что вам любить одним поэзию дано?..

Да, плоской пошлости страшна, конечно, шутка,

Но бойтесь с ней смешать, но бойтесь как-нибудь

Вы с нею те сердца случайно оттолкнуть,

В которых чувство есть: оно важней рассудка.

Люби тех, кто молчит, кого презренье ждет,

Кто, выслушав стихи, не скажет громко мненья,

Но в чьих глазах слеза горячего волненья:

Так мысли царственной воспринял он полет.

Люби ты простоту, в ней часто справедливость;

Люби всех тех, кому обман ваш невместим.

Пойми: быть может, то, чтó непонятно им,

Есть только фокусы, искусственность и лживость.

Не лучше ли весам экспертов предпочесть,

Что весят тонкости искусства на караты,

Те души звучные, пространствами богаты,

В которых для стихов прекрасных место есть!»

Встряхнем сонливую усталость,

Что всё позабывать склонна,

И летаргического сна

Прогоним тягостную вялость.

Хотеть! Научимся хотеть!

При этом волею железной.

Для нас спасение одно:

Хотеть! Чего? Не всё ль равно?

Хотеть сорвать цветок над бездной,

Хотеть искусным стать стрелком, —

Иль брать барьеры напролом.

Пусть развлечение! Пусть забава!

Спектакль устроить иль пикник;

Восстать за попранное право;

Нубийский изучить язык;

Преодолеть наречье курдов;

Хотеть нелепостей, абсурдов,

Чего угодно, чтоб уметь

По-настоящему хотеть!

Пускай в душе не будет мира.

Жизнь, жизнь! Не всё ль равно нам — в чем?

Ведь учит легкая рапира

Тяжелым овладеть мечом.

Сперва попробуем несмело,

С смирением ученика,

Хотеть чего-нибудь слегка;

Потом — сильней, потом — всецело!

Бросая камни у реки,

Чтоб приобресть размах руки,

Не будем начинать тяжелым!

Начавши с маленьких камней,

Возможно легче и скорей

Стать самым лучшим дискоболом.

Пусть добрым знаком будет нам,

Когда мы так хотеть устали…

Ведь, утомясь от скучных гамм,

Мы всё же время не теряли,

Коль упражнялись на рояли.

Так честолюбец и герой

Всё время детскою игрой

Как будто на смех развлекался…

И в бильбоке ему попался

В конце концов весь шар земной!

О, только б огонь этих глаз целовать, —

Я тысячи раз не устал бы желать!

Всегда погружать мои губы в их свет,

В одном поцелуе прошло бы сто лет!

Но разве душа утолится, любя?

Всё льнул бы к тебе, целовал бы тебя,

Ничто б не могло губ от губ оторвать;

Мы всё б целовались опять и опять;

И пусть поцелуям не будет числа,

Как зернам на ниве, где жатва спела.

И мысль о разлуке — не стоит труда,

Могу ль изменить? — Никогда, никогда!