Благословляю день, и месяц, и годину,

И час божественный, и чудное мгновенье,

И тот волшебный край, где зрел я, как виденье,

Прекрасные глаза, всех мук моих причину.

Благословляю скорбь и первую кручину,

В какую вверг меня Амур в жестоком мщенье,

И страшный лук его, и стрел его язвленье,

И боль сердечных ран, с которой жизнь покину.

Благословляю все те нежные названья,

Какими призывал ее к себе, — все стоны,

Все вздохи, слезы все и страстные желанья.

Благословляю все сонеты и канцоны,

Ей в честь сложенные, и все мои мечтанья,

В каких явился мне прекрасный образ донны!

Ах, плачьте, как плакали мы на реках вавилонских!

Отчизна в плену, запустение в храмах сионских!

Ах, плачьте! о камень разбиты Иудины лиры;

В обители бога возносятся гордо кумиры.

Где ныне омоем свои истомленные ноги?

Сионские песни смирят ли на сердце тревоги?

По-прежнему ль лира Иуды наш слух очарует?

По-прежнему ль сердце от звуков ее возликует?

В чужбине скитаться навек осужденное племя,

Где сбросишь на отдых с рамен своих тяжкое бремя?

Есть гнезда у горлиц, нора у лукавой лисицы;

Тебе же, Израиль, остались одни лишь гробницы!

Подмытый морем, дикий и пустой,

Весь берег тот с нависшими скалами

Был огражден, как армией, грядой

Подводных скал, иззубренный местами

Заливами (приют от бури злой),

Где вой валов, катящихся рядами,

Смолкал лишь в долгий летний день, когда,

Как в озере, спят в море волн стада.

Едва плескал о берег вал безмолвный,

Как пенится шампанское в тиши,

Когда бокал кипит до края полный —

Отрада сердцу, вешний дождь души!

Люблю вина живительные волны,

И против них что хочешь мне пиши,

Я стану петь: «Вина и дев веселья!

И содовой воды потом с похмелья!»

Нам, существам разумным, нужен хмель.

Всё в жизни лучшее одно — похмелье!

Богатство, честь, вино, любовь — вот цель

И наших дел и нашего безделья.

Без сока гроздий, пышное досель,

Засохло б древо жизни и веселья.

Напейся ж пьян, читатель дорогой,

И завтра, встав с больною головой,

Зови слугу, вели принесть рейнвейна

И содовой воды. Уж много, много лет

Напиток сей я пью благоговейно.

Ничто на свете — ни льдяной шербет,

Ни первый плеск пустынного бассейна,

Ни сам макон, багровый как рассвет,

Так после странствий, битв, любви и скуки

Не утолит, как он, в нас жажды муки.

Стремнины скал… Я, кажется, об них

Стал говорить?.. Так точно. Скал вершины,

Как небеса, безмолвны; ветер стих;

Пески не зыблются; молчат пучины.

Всё спит кругом; порой лишь птиц морских

Раздастся крик, да всплещутся дельфины,

Иль зашумит, ударившись о риф,

Немолчных струй чуть видимый прилив.

Они гуляют. Дома нет пирата:

Крейсировать пустился он на юг.

А у Гайде ни матери, ни брата —

Одна лишь Зоя делит с ней досуг;

Но, долг служанки исполняя свято,

Она при ней лишь только для услуг:

Плетет ей косы, вести ей приносит

Да за труды себе нарядов просит.

Был час, когда садится за холмом

Лазоревым круг солнца раскаленный,

Когда горит в пожаре заревом

Весь мир земной, затихший, усыпленный,

С одной страны обвит полувенцом

Далеких гор, с другой — холодной, сонной

Пучиной вод и розовой зарей

С сверкающей вечернею звездой.

По камышкам, в песках сверкавшим ярко,

Они идут вдоль усыпленных вод;

Друг другу руку жмут рукою жаркой

И, между скал найдя прохладный грот,

В мрак гулких зал с кристальной дивной аркой,

Воздвигнутой причудой непогод,

Они вступают и, обнявшись нежно,

Любуются зарею безмятежно.

Глядят на небо: там простерт шатер,

Как беспредельный океан пурпурный;

Глядят на волн сверкающих простор:

Там всходит месяц из волны лазурной;

Они друг в друга устремляют взор:

Взор их очей пылает страстью бурной,

И в трепете, при звонком плеске струй,

Они уста смыкают в поцелуй —

В горячий, долгий поцелуй, где младость

И пыл любви, как в фокусе одном

Лучи небес, в одну слилися радость,

В тот поцелуй, с чьим пламенем знаком

Лишь только тот, кто ведал жизни сладость,

Когда в нас кровь клокочет кипятком

II каждый пульс как молния трепещет,

И каждый взгляд огнем восторга блещет.

Забыв весь мир в порывах огневых,

Они минут блаженства не считали;

Но если б даже и считали их,

Всю сумму чувств они сочли б едва ли

За миг один, и в этот сладкий миг,

Когда они речей не обретали,

Какой-то демон влек уста к устам,

Как мед душистый пчел влечет к цветам.