Читать "Мастера русского стихотворного перевода. Том 2" - Кучак Наапет, Бехер Иоганнес Роберт, де Эредиа Жозе Мария, Валери Поль, Тувим Юлиан, Боденштедт Фридрих, Верлен Поль-Мари, Каладзе Карло Ражденович, Гейбель Эмануэль, Ростан Эдмон, Жироду Жан, Вильдрак Шарль, Багряна Элисавета, "Гомер", Словацкий Юлиуш Райнер, де Ренье Анри, Катулл Гай Валерий, Мильвуа Шарль-Юбер, Полициано Анджело, Дживани, Бялик Хаим Нахман, Деборд-Вальмор Марселина, Мицкевич Адам Бернард, Тик Людвиг, Мейер Конрад, Гейне Генрих, Чобанян Аршак, Данте Алигьери, Саядян Арутюн "Саят-Нова", Байрон Джордж Гордон, По Эдгар Аллан, Степаннос, Рильке Райнер Мария, Броневский Владислав, Теннисон Альфред, Мистраль Габриэла, Барбье Огюст, Шенье Андре, Потье Эжен, Алкей "Алкей", "Архилох", Дарио Рубен, "Сапфо", Беранже Пьер-Жан, Якшич Джура, Чавчавадзе Александр Гарсеванович, Мюллер Вильгельм, Леонидзе Георгий, Петефи Шандор, Чон Чхоль, Тао Юаньмин, Дю Белле Жоашен, Топелиус Сакариас (Захариас), Туманян Ованес Тадевосович, Киплинг Редьярд Джозеф - Страница 48

Содержание

Сохранить

Настройки

...

641. Женские клятвы

Милая мне говорит: лишь твоею хочу быть женою,

Даже Юпитер желать стал бы напрасно меня.

Так говорит. Но что женщина в страсти любовнику шепчет,

В воздухе и на воде быстротекущей пиши!

<1927>

642. Игра

Друг Лициний! Вчера, в часы досуга,

Мы табличками долго забавлялись,

Превосходно и весело играли.

Мы писали стихи поочередно,

Подбирали размеры и меняли.

Пили, шуткой на шутку отвечали.

И ушел я, твоим, Лициний, блеском

И твоим остроумием зажженный.

И еда не могла меня утешить,

Глаз бессонных в дремоте не смыкал я,

Словно пьяный, ворочался в постели,

Поджидая желанного рассвета,

Чтоб с тобой говорить, побыть с тобою.

И когда, треволненьем утомленный,

Полумертвый, застыл я на кровати,

Эти строчки тебе, мой самый милый,

Написал, чтоб мою тоску ты понял.

Берегись же, и просьб моих не вздумай

Осмеять, и не будь высокомерным,

Чтоб тебе не отмстила Немезида!

В гневе страшна она. Не богохульствуй!

<1927>

643. Забавы Флавия

Флавий милый! Давно бы показал ты

Мне подружку свою, — ведь ты не скрытен, —

Безобразной не будь она и грубой.

Вижу, вижу, в распутную девчонку

Ты влюбился, и совестно признаться.

Не проводишь ты ночи в одиночку.

Молча, спальня твоя вопит об этом,

Вся в цветах и пропахшая бальзамом,

И подушка, помятая изрядно,

И кровати расшатанной, на ножках

Не стоящей, скрипенье и дрожанье.

Не поможет молчать и отпираться.

Ты таким не ходил бы утомленным,

Если б втайне греху не предавался.

Расскажи же про радость мне и горе,

И тебя, и любовь твою до неба

Я прославлю крылатыми стихами.

<1927>

Г. А. Шенгели

Виктор Гюго

644-646. Возмездие

Nox[10]

Срок замыслов твоих настал. Не трать минуты,

О принц! Пора кончать: и ночь, и холод лютый.

Вставай, иди! Во тьме почуявший воров,

Дог Вольности, рыча, клыки вонзить готов;

На цепь посаженный, он всё же лает грозно;

Пора на промысел, — иначе будет поздно.

Гляди, какой густой туман декабрьский пал;

Как затаившийся разбойник-феодал,

Прыжком свали врага, метнувшись из засады.

Смелей! Солдаты ждут в казармах, водке рады;

Тупое бешенство у них в сердцах гудит,

И — в роли Цезаря — им нужен ты, бандит!

Прикрой фонарь рукой, скользи неслышной тенью,

Вынь нож, — удобный миг! — республика под сенью

Доверчивости спит, твоих не видя глаз:

Твоя присяга, принц, подушкой ей сейчас.

Солдаты, выходи! Вперед, орда! Припрятав

Поглубже стыд, вяжи народных депутатов

И маршалов кидай в подвал, с ворами в ряд!

Прикладом по спине в Мазас гони Сенат!

Бей саблями плашмя судей, с глумленьем низким

Стань, войско Франции, убийцей калабрийским!

Глядите, буржуа презренные стада:

Взвился переворот, что в горне зрел года,

Как черным демоном подъятый меч кровавый!

Нож в горло смельчакам, что борются за право!

Грабитель, кондотьер, наймит бесчестный, — бей!

Бей всех! Бодену смерть! Дюссубу смерть! Смелей!

Что это за толпа на улицах, за тóлочь?

А ну, картечью в них, солдаты, в эту сволочь!

Пли!.. Власть народу? Вздор! Проголосует он

Потом. Рубите честь! Рубите долг, закон!

Пусть по бульварам кровь течет рекой! Бутылки

Полны вином! Полны убитыми носилки!

Кто водки хочет? Ночь, и стужа жестока;

Хлебнуть неплохо. Эй, убить мне старика,

Солдаты! Девочку на штык! Что там за крики?

Мать? Саблей! Пусть народ, сброд этот полудикий,

Дрожит, на мостовой кровавя каблуки!

Париж осмелился протестовать? В штыки!

Пусть наше мрачное узнает он презренье:

Мы ведь — кулак, а он — лишь ум и вдохновенье!

Народы чтут его? Старо! Нам быть умней:

Помчим его в грязи, четверкою коней!

Пусть дóхнет! Пусть его сотрут с лица земного!

О пушки, харкните в него картечью снова!

<1935>

Искупление

Шел снег. Стал гибелью недавний путь победный.

Впервые голову орел понурил медный.

Рок! Император брел и грезил наяву,

Покинув позади горящую Москву.

Шел снег. Зима на мир обрушилась лавиной:

Равнина белая за белою равниной.

Ни командиров там не видно, ни знамен.

Уже ни центра нет, ни флангов, ни колонн.

Вчера лишь — армия, сегодня — стадо. В брюхо

Убитых лошадей вползали греться. Глухо

Шел снег. На брошенных биваках ледяных

Порою видели горнистов постовых,

Замерзших и немых, — в чьи каменные губы

Заиндевелые навеки вмерзли трубы.

Сквозь хлопья сыпались то бомбы, то картечь.

И, с удивлением почуя дрожь меж плеч,

Кусая длинный ус, шли гренадеры мимо.

А снег валил, валил. Свистал неумолимо

Полярный ветр. По льду шагали день за днем —

В местах неведомых, без хлеба, босиком.

То не были бойцы, идущие походом,

То призраки брели под черным небосводом

— Заблудшая во тьме процессия теней.

И снеговой простор тянулся перед ней,

Без края, без конца, как мститель беспощадный.

А непрерывный снег, слетая с выси хладной,

Огромным саваном на армию налег,

И каждый чуял смерть, и знал, что одинок.

Удастся ли кому уйти из царства ночи?

Враги — мороз и царь. И первый был жесточе.

Орудия — долой: лафеты шли в костер.

Кто лег — погиб. Толпой, вперив безумный взор,

Бежали. Снежная жрала полки утроба:

То здесь, то там рука торчала из сугроба,

Маня измученных под снеговую сень.

О Ганнибалов рок! Аттилы судный день!

Фургоны, беглецы, носилок строй кровавый

Сшибались давкою в минуты переправы.

Ложились тысячи, вставало сто теней.

Когда-то армии преследовавший Ней

Спасал часы и жизнь: за ним гнались казаки.

И еженочно — в бой! Готовиться к атаке!..

И тени, вновь ружье притиснув у плеча,

Смыкались, — и на них, как ястребы крича,

Наскоком яростным, безумной лавой дикой,

Летели казаки, размахивая пикой!

Да, гибла армия: ее снедала ночь.

Был император там, — и он не мог помочь.

Он был как мощный дуб, секире обреченный,

Гигант, со славою еще неомраченной.

Но вот Несчастие, зловещий лесоруб,

К нему приблизилось, и оскорбленный дуб,

Томимый призраком какой-то мести горней,

Топор почувствовал, врезающийся в корни.

Все гибли в свой черед — солдат и генерал;

К шатру вождя сошлись те, кто еще шагал;

С любовью тень его бессонную встречали,

Клялись его звездой, в кощунстве уличали

Судьбу, дерзнувшую на счастье посягнуть.

А он — страх ощутил, к нему заползший в грудь.

Ошеломлен бедой, воитель величавый

Взор к богу обратил. Теперь избранник славы

Дрожал; он понял вдруг, что искупает здесь

Какой-то тяжкий грех, и, потрясенный весь,

Пред легионами, не снесшими удара,

Воскликнул: «Боже Сил! Ужели это — кара?»

И громом прозвучал таинственный ответ, —

Из мрака тяжкого сказал Незримый: «Нет».

<1935>

вернуться

Ночь (лат.). — Ред.

Перейти к описанию Предыдущая страница Следующая страница

Войти на сайт

Регистрация