Он на дворце стоял высоком,

Он озирал довольным оком

Порабощенный им Самос.

«Здесь всё — мое, — гордыни полон,

К царю Египта речь повел он: —

Не дивно ль рок меня вознес?»

«Твой жребий знаменит и славен!

Все те, которым был ты равен,

Склонили пред тобой главу.

Но их отмститель жив поныне;

Пока он дышит на чужбине,

Тебя счастливым не зову».

Царь не успел докончить речи,

Как из Милета, с поля сечи,

Гонец тирану предстает:

«Пусть жертв восходит дым обильный,

И пусть чело твое, всесильный,

Венец лавровый обовьет!

Твой враг сражен копьем нещадным;

Меня с известьем шлет отрадным

Твой полководец Полидор».

И он в бадье, от крови красной,

Подносит князю дар ужасный.

Князь узнает померкший взор.

Царь отступает с содроганьем.

«Не верь судьбы очарованьям, —

Он молвит, омрачен и тих. —

Плывет в обманчивой лазури —

Как знать, добыча первой бури —

Удача кораблей твоих».

Но, прерывая речь владыки,

Толпы ликующие клики

Гремят от взморья до небес.

Сокровищ чужеземных полный,

К родному брегу пенит волны

Судов тысячествольный лес.

Дается диву гость державный:

«Сегодня ты счастливец явный,

Но счастье ветрено всегда.

Критян воинственных отряды

Тебе грозить разгромом рады;

Они уж близятся сюда».

Он не успел домолвить слова,

Как с моря клич несется снова,

И весть стоустая слышна:

«Победа! Враг опасный сломлен,

Флот Крита бурею разгромлен.

Забыта, кончена война!»

Гость внемлет, трепетом объятый:

«Не спорю, ты счастлив трикраты!

Но жребий наш сокрыт во мгле.

Мне страшно зависти незримых;

Блаженств, ничем не омрачимых,

Никто не ведал на земле.

Немало дней я прожил славных,

Во всех моих делах державных

Я помощь неба находил;

Но у меня был отпрыск милый,

И он погиб, он взят могилой,

Я счастью долг свой уплатил.

И ты, да избежишь печали,

Моли, чтоб боги примешали

Страданье к радостям твоим.

Нет, ни один еще беспечно

Не отошел из тех, кто вечно

Богами был благотворим.

А если безучастны боги,

То внемли голосу тревоги

И призови несчастье сам;

И из всего, чем ты владеешь,

То, что всем сердцем ты лелеешь,

Возьми и в жертву брось волнам!»

И тот, смущенный страхом тоже:

«Мне этот перстень мой дороже

Всего, чем этот остров полн.

Его эринниям назначу,

Чтоб искупить свою удачу».

И мечет перстень в бездну волн.

И вот наутро, с солнцем рано,

Рыбак приветствует тирана,

Приходит, весело смеясь:

«Сегодня рыба мне попалась,

Какой на свете не встречалось;

Прими ее в подарок, князь».

Но вот уже, под общий говор,

Спешит ошеломленный повар,

Глаза испуганно раскрыв:

«Князь, перстень, что ты в море кинул,

Я из утробы рыбьей вынул.

О, беспредельно ты счастлив!»

Гость подымается, смятенный:

«Мне страшен этот дом блаженный,

Отныне дружба наша — прах.

Тебе куют погибель боги,

Я прочь бегу с твоей дороги».

Сказал и отплыл второпях.

Ты ярче сбруи золотой в своих камнях, красавица.

Хранимы ты и милый твой на небесах, красавица.

Ты соловью дала язык, ты рай в цветах, красавица,

Но розе — месяц жить, а ты живешь в веках, красавица.

Хвалить тебя — конца не знать, всего не перечесть добра:

Убранство стен твоих — парча, ковер чудеснее ковра,

И каждый гвоздик — золотой, и доски сплошь из серебра,

Ты — трон павлиний, что воздвиг великий шах, красавица.

Ты Искандеров царский лал, жемчужин вереница ты,

Саморедчайшего зерна чистейшая частица ты;

Когда выходишь ты гулять, не различаешь лица ты,

Тебе пред сильными земли неведом страх, красавица.

Возможно Соломонов ум ума превысить глубиной,

Возможно дорогой наряд заткать жемчужною волной,

Быть можно гурией в раю, быть можно солнцем и луной, —

Ты превосходишь всё, что есть в земных краях, красавица.

Тебя одел небесный снег, ты пахнешь, как весна, мой друг,

Кто сядет рядом, — опален, ты так чудес полна, мой друг.

Саят-Нова еще живет, зачем же ты грустна, мой друг?

Пусть я умру, а ты живи, оплачь мой прах, красавица.

Я был в Абаше, я весь мир прошел до края, нежная,

Тебе подобной нет нигде, ты отблеск рая, нежная,

Ведь на тебе и холст простой — ткань парчевáя, нежная,

Недаром все творят хвалу, тебя встречая, нежная.

Ты — дивный жемчуг. Счастлив тот, кому судьба купить тебя.

Не пожалеет, кто найдет, но горе — обронить тебя.

Увы, в блаженном свете та, чей жребий был родить тебя;

Живи она, была б у ней, как ты, — вторая, нежная.

Ты драгоценна вся насквозь, твоя сверкает красота,

Волна твоих густых волос янтарной нитью повита.

Глаза — два кубка золотых, граненых чашечек чета,

Ресницы — строем острых стрел разят, пронзая, нежная.

Лицо твое, — сказал бы перс, — второе солнце и луна.

Окутав шалью тонкий стан, ты золотом оплетена.

Художник выронил перо, рука виденьем сражена.

Восстав, ты — Раш, а сев, — затмишь блеск попугая, нежная.

Но не таков Саят-Нова, чтоб на песке воздвигнуть дом.

Чего ты хочешь от меня, — как в сердце вычитать твоем?

Ты вся — огонь, твой плащ — огонь, — как воевать с таким огнем?

На ткань индийскую твою легла другая, нежная.