Глаза открыты и не видят… Я — мертвец…

Я жил… Теперь я только падаю… Паденье,

Как мука, медленно, и тяжко, как свинец.

Воронка черная без жалоб, без боренья

Вбирает мертвого. Проходят дни… года…

И ночь, и только ночь, без звука, без движенья.

Я понимаю всё… Но сердце? И сюда

Схожу ли стариком иль пору молодую

Покинул… и любви сияла мне звезда?..

Я — груз, и медленно сползаю в ночь немую;

Растет, сгущается забвенье надо мной…

Но если это сон?.. О нет, и гробовую

Я помню тень, и крик, и язву раны злой…

Всё это было… и давно… Иль нет? Не знаю…

О ночь небытия! Возьми меня… я твой…

Там… сердце на куски… Припоминаю.

О ты, чей светлый взор на крыльях горней рати

Цветов неведомых за радугой искал

И тонких профилей в изгибах туч и скал,

Лежишь недвижим ты, — и на глазах печати.

Дышать — глядеть — внимать — лишь ветер, пыль и гарь…

Любить? Фиал златой, увы! но желчи полный.

Как бог скучающий, покинул ты алтарь,

Чтобы волной войти туда, где только волны.

На безответный гроб и тронутый скелет

Слеза обрядная прольется или нет,

И будет ли тобой банальный век гордиться, —

Но я твоей, поэт, завидую судьбе:

Твой тих далекий дом, и не грозит тебе

Позора — понимать, и ужаса — родиться.

Начертания ветхой триоди

Нежным шепотом будит аллея,

И, над сердцем усталым алея,

Загораются тени мелодий.

Их волшебный полет ощутив,

Сердце мечется в узах обмана,

Но навстречу ему из тумана

Выплывает банальный мотив.

О, развеяться в шепоте елей…

Или ждать, чтоб мечты и печали

Это сердце совсем закачали,

И, заснувши… скатиться с качелей?

Сердце исходит слезами,

Словно холодная туча…

Сковано тяжкими снами,

Сердце исходит слезами.

Бьются мелодией ноты

Шелеста, шума, журчанья,

В сердце под игом дремоты

Льются дождливые ноты…

Только не горем томимо

Плачет, а жизнью наскуча,

Ядом измен не язвимо,

Мерным биеньем томимо.

Разве не хуже мучений

Эта тоска без названья?

Жить без борьбы и влечений

Разве не хуже мучений?

     Я долго был безумен и печален

От темных глаз ее, двух золотых миндалин.

     И всё тоскую я, и всё люблю,

Хоть сердцу уж давно сказал: «Уйди, молю»,

     Хотя от уз, от нежных уз печали

И ум и сердце вдаль, покорные, бежали.

     Под игом дум, под игом новых дум,

Волнуясь, изнемог нетерпеливый ум,

    И сердцу он сказал: «К чему ж разлука,

    Когда она всё с нами, эта мука?»

    А сердце, плача, молвило ему:

    «Ты думаешь, я что-нибудь пойму?

     Не разберусь я даже в этой муке,

Да и бывают ли и вместе, и в разлуке?»

Я — бледный римлянин эпохи Апостата.

Покуда портик мой от гула бойни тих,

Я стилем золотым слагаю акростих,

Где умирает блеск пурпурного заката.

Не медью тяжкою, а скукой грудь объята,

И пусть кровавый стяг там веет на других,

Я не люблю трубы, мне дики стоны их,

И нестерпим венок, лишенный аромата.

Но яд или ланцет мне дней не прекратят.

Хоть кубки допиты, и паразит печальный

Не прочь бы был почтить нас речью погребальной!

Пускай в огонь стихи банальные летят:

Я всё же не один: со мною раб нахальный

И скука желтая с усмешкой инфернальной.

Белеет Истина на черном дне провала.

Зажмурьтесь, робкие, а вы, слепые, прочь!

Меня безумная любовь околдовала:

Я к ней хочу, туда, туда, в немую ночь.

Как долго эту цепь разматывать паденьем…

Вся наконец и цепь… И ничего… круги…

Я руки вытянул… Напрасно… Напряжением

Кружим мучительно… Ни точки и ни зги…

А Истины меж тем я чувствую дыханье:

Вот мерным сделалось и цепи колыханье,

Но только пустоту пронзает мой размах…

И цепи, знаю я, на пядь не удлиниться, —

Сиянье где-то там, а здесь, вокруг — темница,

Я — только маятник, и в сердце — только страх.