Сквозь щели ветер ночной свистит,

А на чердачном ложе

Две бедных тени улеглись;

Их лица — кости да кожа.

Первая бедная тень говорит:

«Меня обойми рукою,

Ко рту моему прижми свой рот,

Хочу согреться тобою».

Вторая бедная тень говорит:

«Когда я гляжу в твои очи,

Скрывается голод, и бедность, и боль,

И холод этой ночи».

Целовались они, рыдали они,

Друг другу руки сжимали,

Смеялись порой, даже спели раз,

И вот под конец замолчали.

Наутро с комиссаром пришел

Лекарь, который, пощупав

Пульс, на месте установил.

Отсутствие жизни у трупов.

«Полый желудок, — он пояснил, —

Вместе с диетою строгой

Здесь дали летальный исход, — верней,

Приблизили намного.

Всегда при морозах, — прибавил он, —

Нужно топить жилище

До теплоты и — вообще —

Питаться здоровой пищей».

Поешь, как некогда Тиртей

Пел своего героя,

Но плохо выбрал публику,

И время не такое.

Усердно слушают тебя

И хвалят дружным хором,

Как благородна мысль твоя,

Какой ты мастер форм.

И за твое здоровье пить

Вошло уже в обычай,

И боевую песнь твою

Подтягивать мурлыча.

Раб о свободе любит петь

Под вечер, в заведеньи.

От этого питье вкусней,

Живей пищеваренье.

«Да не будет он помянут!»

Это сказано когда-то

Эстер Вольф, старухой-нищей,

И слова я помню свято.

Пусть его забудут люди,

И следы земные канут,

Это высшее проклятье —

Да не будет он помянут!

Сердце, сердце, эти пени

Кровью течь не перестанут;

Но о нем — о нем ни слова:

Да не будет он помянут!

Да не будет он помянут,

Да в стихе исчезнет имя, —

Темный пес, в могиле темной

Тлей с проклятьями моими!

Даже в утро воскресенья,

Когда звук фанфар разбудит

Мертвецов, и поплетутся

На судилище, где судят,

И когда прокличет ангел

Оглашенных, что предстанут

Пред небесными властями, —

Да не будет он помянут!

Будем жить и любить, моя подруга!

Воркотню стариков ожесточенных

Будем в ломаный грош с тобою ставить!

В небе солнце зайдет и снова вспыхнет,

А для нас, лишь погаснет свет мгновенный,

Непробудная наступает полночь.

Так целуй же меня, раз сто и двести,

Больше, тысячу раз и снова сотню,

Снова тысячу раз и сотню снова.

Много сотен и тысяч насчитаем,

Всё смешаем потом и счет забудем,

Чтобы злобой завистников не мучить,

Подглядевших так много поцелуев!

Обнял Акму, любовь свою, Септимий.

Нежно к сердцу прижал. Сказал ей: «Акма!

Если крепко в тебя я не влюбился,

Если вечно любить тебя не буду,

Как пропащие любят и безумцы,

Пусть в пустыне ливийской иль индийской

Кровожадного льва я повстречаю!»

Так сказал. И Амур ему ответил:

Тотчас справа чихнул ему на счастье.

Акма голову тихо наклонила

И коснулась пурпурными губами

Глаз любимца, желаньем опьяненных.

И сказала: «О жизнь моя, Септимий!

Пусть любовь нами правит безраздельно!

Знай, двойное во мне пылает пламя,

Знай, двойная меня сжигает ласка!»

Так сказала. Амур и ей ответил:

Тотчас справа чихнул на счастье Акме.

И сбылись на диковину приметы.

И любовники связаны любовью.

Все сокровища Сирии и бриттов

Не возьмет за свою Септимий Акму.

Акма, верная одному лишь другу,

Лишь Септимию дарит страсть и нежность.

Кто же видел счастливее влюбленных?

Кто Венеру видал такою вещей?

Добрый день, долгоносая девчонка,

Колченогая, с хрипотою в глотке,

Большерукая, с глазом как у жабы,

С деревенским, нескладным разговором,

Казнокрада формийского подружка!

И тебя-то расславили красивой?

И тебя с нашей Лесбией сравнили?

О, бессмысленный век и бестолковый!

Что за черная желчь, Равид злосчастный,

В сети ямбов моих тебя погнала?

Что за мстительный бог тебя подвигнул

На губительный этот спор и страшный?

Или хочешь ты стать молвы игрушкой?

Иль, какой ни на есть, ты славы жаждешь?

Что ж, бессмертным ты будешь! У Катулла

Отбивать ты осмелился подружку.