Бесплодные места, где был я сердцем молод,

        Аннслейские холмы!

Бушуя, вас одел косматой тенью холод

        Бунтующей зимы.

Нет прежних светлых мест, где сердце так любило

        День долгий коротать:

Вам небом для меня в улыбке Мэри милой

        Уже не заблистать.

Встревожен мертвых сои — могу ли спать?

Тираны давят мир — я ль уступлю?

Созрела жатва — мне ли медлить жать?

На ложе — колкий терн; я не дремлю;

В моих ушах, что день, поет труба,

Ей вторит сердце…

Я на тебя взирал, когда наш враг шел мимо,

Готов его сразить иль пасть с тобой в крови,

И, если б пробил час, — делить с тобой, любимой,

Всё, верность сохранив свободе и любви.

Я на тебя взирал в морях, когда о скалы

Ударился корабль в хаосе бурных волн,

И я молил тебя, чтоб ты мне доверяла;

Гробница — грудь моя, рука — спасенья челн.

Я взор мой устремлял в больной и мутный взор твой,

И ложе уступил, и, бденьем истомлен,

Прильнул к ногам, готов земле отдаться мертвой,

Когда б ты перешла так рано в смертный сон.

Землетрясенье шло и стены сотрясало,

И всё, как от вина, качалось предо мной.

Кого я так искал среди пустого зала?

Тебя. Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

И судорожный вздох спирало мне страданье,

Уж погасала мысль, уже язык немел,

Тебе, тебе даря — последнее дыханье,

Ах, чаще, чем должнó, мой дух к тебе летел.

О, многое прошло; но ты не полюбила,

Ты не полюбишь, нет! Всегда вольна любовь.

Я не виню тебя, но мне судьба судила —

Преступно, без надежд — любить всё вновь и вновь.

В этой жизни слишком темной

Светлый образ был со мной;

Светлый образ помутился,

Поглощен я тьмой ночной.

Трусят маленькие дети,

Если их застигнет ночь,

Дети страхи полуночи

Громкой песней гонят прочь.

Так и я, ребенок странный,

Песнь мою пою впотьмах;

Незатейливая песня,

Но зато разгонит страх.

Не знаю, чтó значит такое,

Что скорбью я смущен;

Давно не дает покою

Мне сказка старых времен.

Прохладой сумерки веют,

И Рейна тих простор;

В вечерних лучах алеют

Вершины дальних гор.

Над страшной высотою

Девушка дивной красы

Одеждой горит золотою,

Играет златом косы.

Золотым убирает гребнем

И песню поет она;

В ее чудесном пеньи

Тревога затаена.

Пловца на лодочке малой

Дикой тоской полонит;

Забывая подводные скалы,

Он только наверх глядит.

Пловец и лодочка, знаю,

Погибнут среди зыбей;

И всякий так погибает

От песен Лорелей.

Сырая ночь и буря,

Беззвездны небеса;

Один средь шумящих деревьев,

Молча, бреду сквозь леса.

Светик далекий кажет

В охотничий домик путь;

Мне им прельщаться не надо,

Ведь скучно туда заглянуть.

Там бабушка в кожаном кресле,

Как изваянье страшна,

Слепая, сидит без движенья

И слова не молвит она.

Там бродит, ругаясь, рыжий

Сын лесничего взад и вперед,

То яростным смехом зальется,

То в стену винтовку швырнет.

Там плачет красавица-пряха,

И лен отсырел от слез;

У ног ее с урчаньем

Жмется отцовский пес.

Играет буря танец,

В нем свист и рев и вой:

Эй! Прыгает кораблик!

Веселый пляс ночной.

Вздымает гулкое море

Живые горы из вод;

Здесь пропасти чернеют,

Там белая башня растет.

Молитвы, рвота и ругань

Слышны из каюты в дверь;

Мечтаю, схватившись за мачту:

Попасть бы домой теперь!

Вечер пришел безмолвный,

Над морем туманы свились,

Таинственно ропщут волны,

Кто-то белый тянется ввысь.

Из волн встает Водяница,

Садится на берег со мной;

Белая грудь серебрится

За ее прозрачной фатой.

Стесняет объятия, душит

Всё крепче, всё больней, —

Ты слишком больно душишь,

Краса подводных фей!

«Душу тебя с силою нежной,

Обнимаю сильной рукой;

Этот вечер слишком свежий,

Хочу согреться тобой».

Лик месяца бледнеет,

И пасмурны небеса;

Твой сумрачный взор влажнеет,

Подводных фей краса!

«Всегда он влажен и мутен,

Не сумрачней, не влажней:

Когда я вставала из глуби,

В нем застыла капля морей».

Чайки стонут, море туманно,

Глухо бьет прибой меж камней, —

Твое сердце трепещет странно,

Краса подводных фей!

«Мое сердце дико и странно,

Его трепет странен и дик,

Я люблю тебя несказáнно,

Человеческий милый лик».