Мгновенья счастья на подъем ленивы,

Когда зовет их алчный зов тоски;

Но, чтоб уйти, мелькнув, — как тигр, легки.

Я сны ловить устал. Надежды лживы.

Скорей снега согреются, разливы

Морей иссохнут, невод рыбаки

В горах закинут — там, где две реки,

Евфрат и Тигр, влачат свои извивы

Из одного истока, Феб зайдет, —

Чем я покой найду иль от врагини,

С которой ковы на меня кует

Амур, мой бог, дождуся благостыни,

И мед скупой — устам, огонь полыни

Изведавшим, — не сладок, поздний мед!

Благословен день, месяц, лето, час

И миг, когда мой взор те очи встретил!

Благословен тот край и дол тот светел,

Где пленником я стал прекрасных глаз!

Благословенна боль, чтó в первый раз

Я ощутил, когда и не приметил,

Как глубоко пронзен стрелой, чтó метил

Мне в сердце бог, тайком разящий нас!

Благословенны жалобы и стоны,

Какими оглашал я сон дубрав,

Будя отзвучья именем Мадонны!

Благословенны вы, что столько слав

Стяжали ей, певучие канцоны —

Дум золотых о ней, единой, сплав!

Коль не любовь сей жар, какой недуг

Меня знобит? Коль он — любовь, то что же

Любовь? Добро ль?.. Но эти муки, боже!..

Так злой огонь?.. А сладость этих мук!..

На что ропщу, коль сам вступил в сей круг?

Коль им пленен, напрасны стоны. То же,

Что в жизни смерть, — любовь. На боль похоже

Блаженство. «Страсть», «страданье» — тот же звук.

Призвал ли я иль принял поневоле

Чужую власть?.. Блуждает разум мой.

Я — утлый челн в стихийном произволе,

И кормщика над праздной нет кормой.

Чего хочу, — с самим собой в расколе, —

Не знаю. В зной — дрожу; горю — зимой.

Прекрасная рука! Разжалась ты

И держишь сердце на ладони тесной.

Я на тебя гляжу, дивясь небесной

Художнице столь строгой красоты.

Продолговато-нежные персты,

Прозрачней перлов Индии чудесной,

Вершители моей судьбины крестной,

Я вижу вас в сияньи наготы.

Я завладел ревнивою перчаткой!

Кто, победитель, лучший взял трофей?

Хвала, Амур! А ныне ты ж украдкой

Фату похить иль облаком развей!..

Вотще! Настал конец услады краткой:

Вернуть добычу должен лиходей.

Повержен Лавр зеленый. Столп мой стройный

Обрушился. Дух обнищал и сир.

Чем он владел, вернуть не может мир

От Индии до Мавра. В полдень знойный

Где тень найду, скиталец беспокойный?

Отраду где? Где сердца гордый мир?

Всё смерть взяла. Ни злато, ни сапфир,

Ни царский трон — мздой не были б достойной

За дар двойной былого. Рок постиг!

Что делать мне? Повить чело кручиной —

И так нести тягчайшее из иг.

Прекрасна жизнь — на вид. Но день единый,

Что долгих лет усильем ты воздвиг,

Вдруг по ветру развеет паутиной.

Ни ясных звезд блуждающие станы,

Ни полные на взморье паруса,

Ни с пестрым зверем темные леса,

Ни всадники в доспехах средь поляны,

Ни гости, с вестью про чужие страны,

Ни рифм любовных сладкая краса,

Ни милых жен поющих голоса

Во мгле садов, где шепчутся фонтаны, —

Ничто не тронет сердца моего.

Всё погребло с собой мое светило,

Что сердцу было зеркалом всего.

Жизнь однозвучна. Зрелище уныло.

Лишь в смерти вновь увижу то, чего

Мне лучше б никогда не видеть было.

С посохом в руке дрожащей, удручен, согбен, уныл,

После долгих лет, скиталец, я завидел милый дол.

Перешел семь гор высоких, семь морей я переплыл,

Всё утратил, нищий странник, но до родины добрел.

Подходя к селенью, с сердцем, переполненным тоской,

За околицею, в поле, друга детства повстречал.

«Старина, — вскричал, — бог помочь. Узнаешь, кто я такой?

Изменился?» Мой товарищ поглядел и промолчал.

Мерю улицу клюкою. Вот и милый частокол,

И сама, с душистой розой, показалась у крыльца.

«Здравствуй, — молвил я, — сестрица! Бог нам свидеться привел».

Отвернулась, отмахнулась от бродяги-пришлеца.

Никну ниже я. Родную вижу хижину, и тын,

И старуху мать. «Хозяйка, гостю на ночь дай приют!»

Содрогнулась и всплеснула мать руками: «Как ты тут?»

И ко мне в слезах прильнула: «Сын мой милый. Бедный сын!»