— Присаживайтесь. — Воскресенский махнул рукой на лавку, а сам плюхнулся на табурет, едва не зацепив локтем колбу с чем-то мутным. — Софья Васильевна, будьте добры — последние замеры.

Ковалевская метнулась к стопке тетрадей, покопалась и вытащила одну — потрепанную, с загнутыми уголками. Раскрыла на нужной странице и положила перед профессором. Тот поправил очки и уставился на ровные ряды цифр, выведенные явно женской рукой.

— Вот. — Воскресенский развернул тетрадь ко мне. — Магический фон, замеры за последние две недели — трижды в день… Видите тенденцию?

Я видел. Сами записи мне мало что говорили, но график, нарисованный карандашом внизу страницы, был бы понятен и ребенку. Кривая ползла вверх. Не резко, не скачками — скорее плавно, но неотвратимо, как волот, шагающий в бой.

— Рост примерно на на полтора процента, — проговорил Воскресенский, водя пальцем по графику. — Знаю, звучит скромно. Но это уже зависимость иного рода, друг мой. Не хочу забегать так далеко вперед, но через год при сохранении тенденции показатели фона удвоятся.

— Этим можно объяснить рост тварей? — спросил я.

— Не просто можно, Игорь Данилович — это единственное разумное объяснение. — Воскресенский снял очки, протер стекла платком и водрузил обратно. — Тайга подобна живому организму. Я давно придерживаюсь этой гипотезы, и с каждым месяцем она находит все больше подтверждений. Деревья, твари, магический фон — все это не разрозненные элементы, а части единой системы.

— Биома. — Я неожиданно для себя вдруг выудил из памяти слово, которые видел в книгах из военного госпиталя в Новгороде. — Это называется — биом.

— Именно. — Воскресенский закивал. — И как у любого биома, у Тайги есть механизмы саморегуляции. Когда в лесу появляется угроза — скажем, нашествие вредителей — деревья начинают вырабатывать больше смолы, а хищники, которые питаются вредителями, плодятся активнее. Баланс восстанавливается. Тайга работает по тому же принципу, только вместо смолы — мана, а вместо вредителей…

— Упыри, — подсказал я.

— И не только они. — Воскресенский поднял палец. — Все, что нарушает равновесие. Упыри — самая очевидная из угроз, да. Но есть и другие — полагаю, с ними вам уже приходилось встречаться. Тайга это чувствует и реагирует: поднимает фон, накачивает энергией живых тварей — их магия и тела становятся сильнее. Иммунный ответ, если хотите. Организм бросает все ресурсы на борьбу с заразой.

— Но упыри — это… симптом, — медленно проговорил я, подбирая подходящие слова. — Симптом, а не причина. Они поднимаются из-за того, что аспект Смерти стал сильнее. А он стал сильнее потому, что…

— Потому что где-то в Тайге скрыт колоссальный источник магии, — закончил за меня Воскресенский. — И этот источник становится мощнее. Или просто теряет стабильность. Я пока не знаю, что именно происходит, но направление очевидно: фон растет с севера. И чем дальше от крепости — тем выше показания. Уверен, Иван Арнольдович подтвердит, когда вернется.

— Источник стал мощнее, — повторила Ковалевская. — Значит, и твари будут расти дальше?

— Безусловно!

Воскресенский хлопнул себя по карману, но блокнота там не оказалось. Потом огляделся, схватил со стола первый попавшийся клочок бумаги и огрызок карандаша и принялся что-то чертить — быстро, размашисто.

— Если мы примем гипотезу иммунитета — назовем ее так для простоты — то рост тварей будет продолжаться до тех пор, пока Тайга не сочтет, что угрозы больше нет. Или пока не иссякнет ресурс — но мы не знаем, что это вообще такое и есть ли у него предел. Однако…

Воскресенский вдруг резко замолчал на полуслове и уставился в свои письмена, нахмурившись. Потом поднял глаза — и впервые за весь разговор я увидел в них не азарт, а тревогу.

— Понять, что происходит, — несложно, — тихо сказал он. — И вы правы, друг мой: гораздо важнее узнать — почему. Какова первопричина. Что изменилось — почему источник на севере вдруг стал набирать силу именно сейчас, а не десять лет назад, не сто?.. Боюсь, это нам только предстоит выяснить.

На эту тему у меня уже давно имелись догадки, но озвучивать их вслух я не спешил. Вряд ли профессора устроило бы объяснение в духе «все случилось оттого, что пара князей имела глупость зайти за какие-то там рубежные камни, хотя один бродячий колдун предупреждал, что этого делать не стоит».

— А пока, — продолжил Воскресенский, снова повернувшись ко мне, — я бы рекомендовал усилить патрули вокруг крепости. И вокруг Отрадного — тоже. Если твари продолжат расти с такой скоростью, то через несколько месяцев вам потребуется что-то посерьезнее штуцеров и ружей.

— Может быть. Этим я в любом случае собирался заняться. — Я сложил руки на груди. — Но не беспокойтесь. Так или иначе, мои люди смогут вас защитить.

Воскресенский протяжно вздохнул, нахмурился, но спорить не стал. Вместо этого снова потянулся к тетради и принялся листать, бормоча себе под нос что-то о корреляции фона и биомассы. Разговор, судя по всему, плавно превращался из этакого импровизированного симпозиума в лекцию, и мешать господам ученым я не собирался.

Ковалевския тем временем выудила откуда-то вторую тетрадь и уже вовсю записывала, время от времени поглядывая на профессора — похоже, конспектировала его мысли, чтобы не упустить что-то важное. Перо скрипело по бумаге. Маяк в углу мерцал ровным голубоватым светом.

И вдруг перестал. Мерцание сбилось — раз, другой — и жив-камень на штативе вспыхнул ярко-синим. Потом погас — и снова засиял. Два коротких всполоха, один длинный. Два коротких, один длинный — четкий, настойчивый ритм.

Явно не случайный.

— Что это? — Я подался вперед. — Тревога?

Ковалевская подняла голову от тетради и нахмурилась.

— Два коротких, длинный, — произнесла она одними губами. И уже вслух. — Не совсем. Это означает, что Иван Арнольдович заметил что-то необычное. Не угрозу, но…

— Что-то, о чем нужно сообщить? — догадался я.

— Именно, — вместо Ковалевской вдруг ответил сам профессор. — Прикажете отправить машину?

Значит, все-таки не тревога… И Рахметову, и Борменталю не занимать мужества, однако вряд ли хоть один из них стал бы стесняться обратиться за помощью, будь она по-настоящему нужна. Значит…

— Машину, пожалуй, нет. Но я бы все же хотел узнать, что там. — Я вновь взглянул на мерцающий в углу маяк. — Скажите, Дмитрий Иванович… А вы могли бы помочь мне связаться с алтарем в Гром-камне отсюда?

— С алтарем? — Воскресенский прищурился. — Вы хотите заглянуть и посмотреть, что творится на Подкове? Хм… Технически это возможно. Маяк здесь и маяк на Подкове связаны контуром Ивана Арнольдовича. Алтарь в Гром-камне — ваш личный канал. Если я сумею связать их — вы сможете использовать оба маяка как единую цепь. Сигнал пойдет отсюда до Гром-камня, оттуда — обратно к вам, но уже с наложением…

— Полагаю, подробности мне нужны. — Я мягко прервал размышления профессора, которые грозились растянуться до очередной лекции. — Просто скажите — да или нет?

— Да. — Воскресенский нахмурился, кивнул и решительно шагнул к маяку. — Определенно — да.

Он колдовал минут пять — может, семь. Я стоял рядом и скорее чувствовал, чем видел, как руки профессора плетут что-то тонкое, почти невидимое — чары. Жив-камень пульсировал в такт потокам магии, отбрасывая на стены причудливые тени — и вдруг засиял ровным голубоватым светом.

— Готово. — Воскресенский отступил на шаг и вытер лоб рукавом. На его лице проступила усталость — похоже, такая работа вытягивала из резерва не меньше сил, чем сражение. — Действуйте, друг мой. Но предупреждаю: сигнал нестабилен. Фон давит со всех сторон — вас будет сносить. Удержать картинку сможет только сильный маг.

Видимо, я уже мог таковым считаться. Когда мои пальцы коснулись маяка, алтарь в господском доме откликнулся мгновенно — сразу, будто я стоял с ним рядом — и лаборатория вокруг исчезла. На долю секунды я увидел подземелье: кладку стены, постамент, оранжево-алое мерцание жив-камня — родной, привычный свет, от которого в груди потеплело.