Правда. Пока — правда. Я шагнул вперед, потянулся первородным пламенем — не атакуя, но давая понять, кто здесь главный. Аспект Вулкана отозвался мгновенно: дрогнул, попытался огрызнуться — и сдался. Младшая магия покорилась старшей — как всегда. Огенволк чуть наклонил голову, фыркнул, выдав из ноздрей клубы горячего пара, перемешанного с искрами — и сел.

Хвост нервно обмотал передние лапы, уши прижались к голове. Не от страха, скорее от досады — послушание давалось таежному зверю не без труда. И я чувствовал это, как чувствуют натяжение каната, который вот-вот лопнет.

— Ваше сиятельство… — За спиной раздался тихий голос. — Можно мне подойти?

Ассистентка Воскресенского — я каким-то чудом даже вспомнил ее фамилию — Ковалевская — стояла в двадцати шагах за нами, сжимая в руках толстую тетрадь. Невысокая, худенькая, в круглых очках с золотой оправой и безразмерном солдатском бушлате, из-под которого торчал воротник серого свитера. Она смотрела на Вулкана во все глаза — и в этих глазах, увеличенных линзами, плескались две эмоции: восторг и ужас.

И вторая пока еще побеждала. Девчонка боялась до чертиков, и лишь преданность науке и лично профессору заставила ее выйти за ворота и приблизиться к зубастому таежному чудищу.

— Только осторожно, — сказал я. — И не трогайте зверя. Этого его гордость может и не перенести.

— Да, конечно… У меня и в мыслях не было!

Ковалевская торопливо кивнула, но с места не двинулась. И, судя по тому, как дрожала тетрадь в ее руках, спешить явно не собиралась. Зато Воскресенский не стал ждать приглашения дважды: рванул вперед — широко, размашисто, чуть скользя подошвами сапог по утоптанном снегу — и остановился в нескольких шагах от Вулкана.

Огневолк скосил на него желтый глаз. Профессор скосил на огневолка оба — и выражение его лица было таким, будто старику только что показали восьмое чудо света.

— Никогда… За всю жизнь — ни разу! — восхищенно проговорил Воскресенский. — Я и представить не мог, что кто-то способен приручить зверя с аспектом — да еще и такого огромного и могучего… Я могу осмотреть? Вы позволите, друг мой?

Вопрос был адресован мне. Вулкана профессор, судя по всему, спрашивать не собирался.

— Попробуем. — Я повернулся к огневолку и снова потянулся аспектом — мягко, успокаивающе, будто поглаживал по загривку, только без рук. — Лежать.

Вулкан посмотрел на меня. Потом на Воскресенского. Потом снова на меня — с выражением, которое на человеческом лице наверняка означало бы что-то: «А ты точно ничего не перепутал, двуногий?»

— Лежать, — повторил я, чуть нахмурившись.

Вулкан опустился. Явно без охоты и нарочито-медленно: сперва согнул передние лапы, потом задние, завалился на бок, и от его тела по снегу разошлась волна жара. Черная шкура блестела от влаги — снег таял на ней, едва налипнув. Из широкой груди донеслось рычание — негромкое, утробное, на одной протяжно-недоброй ноте.

Происходящее зверю явно не нравилось.

— Постарайся ничего мне не откусить, — сказал я, садясь рядом на корточки и опуская ладонь на горячий бок. — Хорошо?

Рычание стало чуть громче. Вулкан чуть приподнял губу, будто ненароком демонстрируя весьма убедительный арсенал зубов, однако нападать явно не собирался. Видимо, решил, что я собираюсь почесать ему брюхо — а такое обычно не возбранялось.

— Дмитрий Иванович, — Я повернулся к профессору, — Прошу. Только без резких движений.

Воскресенский подошел так, как подходят к святыне: медленно, почтительно — но без испуга. Опустился на одно колено, не обращая внимания на мокрый снег, склонился и осторожно сдвинул очки на кончик носа.

— Не могли бы вы слегка приподнять мех? — попросил он. — Вот здесь, на боку.

Я осторожно запустил пальцы в шерсть — горячую и такую плотную, что добраться до кожи оказалось непросто. Но именно этого, похоже, и хотел от меня профессор.

— Да, так я и думал. — Воскресенский удовлетворенно кивнул. — Софья Васильевна, подойдите. Это нужно видеть.

Ковалевския приблизилась — шаг, другой, третий — и остановилась за моей спиной, вытянув шею. Тетрадь она прижимала к груди, как щит.

— Видите? — Воскресенский ткнул пальцем, не касаясь шкуры. — Следы на коже. Вот здесь, и здесь — и дальше по всему боку, уходят к спине. Обычная ткань заменяется рубцами.

— Выглядит как шрам.

— Он и есть — в каком-то смысле. Только не один, а сразу много тонких. — Профессор несколько раз взмахнул рукой, будто рисуя черточки. — Зверь рос слишком быстро. Масса увеличивалась с такой скоростью, что кожа не успевала нормально растягиваться. И организм латал ее, как умел. Так иногда бывает и у людей, когда кто-то резко полнеет — но здесь масштаб совершенно иной. Полсотни килограммов за месяц-полтора, если верить вашей оценке, друг мой. Это…

— Невозможно? — подсказал я.

— Еще совсем недавно я бы так и сказал.

Воскресенский выпрямился и поправил очки. В его глазах горело то самое выражение, которое я видел всякий раз, когда Тайга подбрасывала загадку, для которой не существовало готового ответа. Не страх, даже не опасение — азарт. Чистый, детский и ненасытный.

— Ни один организм не способен наращивать массу с такой скоростью без внешнего источника энергии. Обычный метаболизм просто не справится — не хватит ни пищи, ни времени. А значит…

— Вулкана кормит аспект, — закончил я.

— Именно! — Воскресенский хлопнул себя по колену. — Магия Огня, заключенная в теле, стимулирует рост тканей напрямую. Как… как удобрение для растений, если хотите. Только здесь удобрение — чистая мана, а растение — ваш замечательный зверь.

Вулкан, словно почувствовав, что говорят о нем, повернул голову и уставился на профессора. Из пасти вырвалась струйка дыма с парой задорно-сердитых искорок, но Воскресенский даже не дрогнул.

— Что ж… ожидаемо, — вздохнул я. — Твари становятся крупнее.

Кости у дуба, челюсть огневолка размером в локоть, чайка, способная поднять в воздух оленя. Три примера за одну вылазку на север. Четвертый — ящер, которого мы уложили у Орешка. И пятый — Вулкан. До встречи с ним я еще пытался надеяться, что все это лишь совпадение, но теперь…

Нет, таких совпадений не бывает — даже в Тайге.

— Что ж, полагаю, здесь мы увидели достаточно. — Воскресенский поправил лацканы пальто. — Мне нужны мои записи. И вам, Игорь Данилович, тоже нужно кое на что взглянуть.

Я молча кивнул и отпустил поводок аспекта. Вулкан вскочил — рывком, мгновенно, и от земли, где он лежал, повалил пар. Не успел я проводить его взглядом, как черная шкура мелькнула среди молодых сосенок и исчезла, оставив на ветках затухающие искорки.

А мы направились обратно к воротам. Я замыкающим, посередине профессор, и впереди — Ковалевская, которой явно не терпелось вернуться обратно под защиту частокола и штуцеров солдат, стоявших в карауле.

Однокашники Рахметова знали свое дело, и за крепость можно было не беспокоиться. Даже Меншиков не подвел — то ли смирился со своей участью, то ли решил, что любую службу следует непременно нести достойно.

А может, просто решил подстелить соломки перед следующим «экзаменом».

Меня не было всего ничего, а частокол уже подлатали, между землянками протоптали дорожки, а у западной стены под навесом стояли ящики с припасами и бочки с бензином для грузовиков. И даже изба в центре теперь почему-то выглядела посвежевшей и почти нарядной, хоть Тайга уже понемногу и начинала подъедать нижние венцы.

Туда-то мы и направились. Прошли насквозь через склад, где на мешках с мукой дремал Гусь, и оказались в крохотном помещении, которое Воскресенский со своими «птенцами» в свое время незаметно приватизировал под лабораторию.

Когда глаза привыкли к полумраку, я разглядел полки, заваленные книгами, тетрадями и картами, потом — длинный стол посередине, на котором громоздились какие-то стеклянные колбы, линейки и прибор, похожий на компас — только с тремя стрелками. В дальнем углу стола стоял маяк — штатив с жив-камнем, мерцавшим голубоватым светом. Тускло и мерно — значит, у Рахметова с Борменталем на Подкове все было в порядке.