Силы противника надвигались. Я насчитал около двух десятков седобородых старцев и крепких мужиков — местных гатчинских патриархов. Несмотря на самый разный рост и сложение, все как один были одеты в меховые шапки и скрипучие высокие сапоги, которые надели вместо валенок. И то, и другое у простых людей считалось признаком если не богатства, то по меньшей мере какого-никакого положения в обществе.

У кого-то на вороте мелькнул цветастый платок. Яркий, безвкусный и совершенно не подходящий к бушлату старого военного образца, однако явно надетый не просто так, а по случаю. Судя по тому, что состоящее из зажиточных крестьян и лавочников воинство надвигалось со стороны Николаевской улицы, в усадьбе они уже побывали. И, не обнаружив там меня, отправились на охоту обратно в Гатчину.

Их главаря я узнал издалека, хоть и видел до этого всего раз или два. Местный староста Степан Орехов не отличался высоким ростом, зато шириной груди и размером ручищ, пожалуй, посоперничал бы с такими богатырями, как Рамиль, Василий или сам Горчаков. Кряжистый, а скорее даже квадратный мужик лет сорока с небольшим забавно подпрыгивал, потряхивая бурого цвета бородой при каждом шаге. Но, хоть это и выглядело нисколько не солидно, все равно спешил. Видимо, ему поскорее не терпелось дотащить до нас свою ношу.

Кое-что пострашнее оружия или магии — хозяйственные вопросы.

Я всерьез подумывал удрать, но было уже поздно: Орехов заметил меня и еще сильнее ускорился, отрываясь от своей разномастной свиты. За полсотни шагов стащил с головы шапку и принялся размахивать ей так, что не заметил бы его разве что слепой.

— Доброго дня, ваше сиятельство! — проревел он на всю Гатчину. — Вас-то мне и надо!

— Да я уж вижу, — выдохнул я себе под нос.

И остановился, смиренно дожидаясь своей участи и наблюдая, как процессия растягиваяется, будто специально выстраиваясь в очередь. Первым шагал сам староста, за ним несколько отцов села калибром поменьше, а дальше патриархи двигались уже скорее кучей. То ли изначально планировали только постоять рядом, старательно изображая массовку, то ли тоже накопили важных вопросов, но при виде грозного князя все решили отложить их на потом.

— Ваше сиятельство!

Орехов остановился на почтительном расстоянии. Изобразил глубокий поклон, несколько мгновений молчал и только потом заговорил. Осторожно, но без заискивания или страха. И сразу по делу — как и положено старосте.

— Ваше сиятельство, — повторил он. — Мы спросить хотим, да только не выходило никак. Интересуемся, так сказать… все вместе. — Орехов покосился на мужиков, стоявших от него справа. — Знаю, вроде нашему брату такое знать не положено, но уж разъясните, пожалуйста, Игорь Данилович — вы тут так, проездом, или вроде как… насовсем?

Последнее слово староста выдал сипло и негромко, будто не своим голосом. И тут же слегка втянул голову в плечи. Но стоял прямо — не согнулся и даже не попятился, в отличие от остальных.

— А ты сам догадайся, Степан, — усмехнулся я. — Думаешь, я на господскую усадьбу просто так свой флаг повесил?

— Останется князь, — едва слышно прошептал кто-то за спиной Орехова. — А я так и думал — точно останется! Насовсем!

Тихие голоса тут же зашелестели эхом — насовсем, насовсем… Мужики и седобородые старцы остороожно переглядывались и хлопали глазами, будто пытались сообразить, что им принесет весть, полученная из первых рук. Кто-то улыбался, кто-то хмурился, но куда больше оказалось тех, кто и вовсе не знал, что им делать — то ли грустить, то ли радоваться. Может, Зубов был и не лучшим правителем вотчины, однако его род сидел в Гатчине не одну сотню лет. А перемены…

Мало кто их любит — особенно на Пограничье.

— А чего мне думать, ваше сиятельство? — Орехов развел руками. — Вы свое княжеское дело знаете, а нам тут свое знать положено: как подать платить, и чтобы работа не стояла. Оглянуться не успеем — уж весна настанет. А там снег сойдет, и надо будет пахать, боронить…

— Кто ж вам запрещает? — Я пожал плечами. — Работайте, как раньше работали. А если чего надо, тогда и говорите.

— Так это… ваше сиятельство, мы затем и пришли. В магазинах хлеба нет. У Егора Сергеича пекарня четвертый день стоит — вся мука закончилась.

Орехов указал взглядом на старичка в пальто с воротником из овчины, и тот горестно закивал, тряся тощей козлиной бородкой — мол, так и есть. Вся закончилась.

— А раньше откуда муку брали? — поинтересовался я.

— Раньше из Извары возили, ваше сиятельство. Там у них и поля, и мельница. — осторожно ответил кто-то из задних рядов. — А теперь-то, поди, уже не привезут…

— Теперь не привезут. — Я со вздохом кивнул. И развернулся к Жихарю. — Займись. Если у нас в Отрадном запасов нет — поезжай в Тосну. Или в Орешек — там купи. Но чтобы здесь люди без хлеба не сидели.

— Будет исполнено, ваше сиятельство. Разрешите выполнять?

— Выполняй. — Я махнул рукой. — Еще вопросы имеются?

Вопросы имелись. И в таком количестве, что где-то через полчаса я не выдержал и разогнал делегацию по домам, пообещав лично озаботиться и больницей, и школой, и вообще всем на свете. Судя по тоскливой физиономии, Орехов не успел сообщить и о половине дел, но спорить с князем, конечно же, не стал.

А я в очередной раз подумал, что вести дружину в бой и сражаться самому у меня получалось куда лучше, чем править. Бросать Гатчину на произвол судьбы было нельзя никак, особенно теперь, однако в комплекте с куском земли под боком у Тайги и стоящим на нем селом я приобрел не только несколько тысяч подданных, готовых исправно платить положенную десятину.

А еще и целый ворох хлопот, что достались в наследство от Зубовых. И столько работы, что ради нее пришлось бы забросить и крепость на том берегу Невы, и Отрадное, и уж тем более поездки в Орешек. Даже будь у меня вся сила Стража, я все равно не сумел бы находиться в трех-четырех местах одновременно. А значит…

Значит здесь нужен другой правитель. В меру толковый, шустрый, обладающий какими-никакими знаниями и опытом подобных дел. И, что еще важнее — преданный мне. Способный не только кое-как справиться со всей местной рутиной, но и защитить Гатчину, если придется. Причем защитить располагая лишь крохотным отрядом и собственным силами. Пусть не запредельными, и все же…

— Ваше сиятельство, — Голос Ивана вырвал меня из размышлений. — Разрешите идти?

— Разрешаю. Как закончишь — доложишь, — кивнул я, не успев даже толком вспомнить, на какое срочное и жизненно важное дело ушлые местные патриархи подрядили второго моего телохранителя. И развернулся к Соколу. — А ты задержись. Разговор у меня к тебе есть. Прогуляемся?

— Как пожелаете! — Бывший фельдфебель козырнул и улыбнулся уголками рта — видимо, обрадовался, что судьба в моем лице решила избавить его от беготни с поручениями. — Можно и прогуляться… Спросить чего хотели, ваше сиятельство?

— Много чего хотел. Но для начала вот чего объясни. — Я заложил руки за спину и неторопливо зашагал обратно в сторону храма. — Почему не сказал, что ты Одаренный?

Сокол споткнулся, будто зацепившись за что-то носком ботинка, и едва не уронил штуцер. Потом вытаращился, открыл рот и принялся недоумевающе хлопать глазами, периодически выдавливая из глотки что-то среднее между вздохом, хрипом и едва слышным «с чего вы взяли, ваше сиятельство?».

Оставайся у меня хоть самая капля сомнений в истинном происхождении бравого фельдфебеля, я, пожалуй поверил бы — настолько убедительно выглядел этот маленький спектакль. Артистические способности у парня всегда были заметно выше среднего, а на этот раз он и правда старался.

Впрочем, недолго. Явно сообразил, что его тайна раскрыта окончательно и бесповоротно, и тут же перестал паясничать — подобрался, выпрямился и зашагал ровно, догоняя меня. Взгляд Сокола не мгновение стал недобрым и колючим, но через мгновение сменился смиренным и даже почти жалобным, а из тощей груди вырвался тоскливо-протяжный вздох человека, который понял, что дальше ломать комедию уже ни к чему.