Пора.

Я перехватил молот, оттолкнулся от гребня — и Святогор устремился вниз.

Как тогда, на Эринии — только на этот раз путь через наполненный воем боевой магии воздух оказался куда короче. Всего два или три десятка метров, но на долю мгновения что-то дернулось внутри. Не страх — скорее понимание, что волот — это все-таки не штурмовой доспех, сконструированный в ту эпоху, когда межгалактические странствия уже давно стали для человечества пройденным этапом.

Святогор не умел летать — но сила Стража никуда не делась. Она подхватила несколько сотен падающего металла и чуть придержала в воздухе. Лишь на мгновение, однако и его оказалось достаточно, чтобы я увидел… почти увидел краем глаза сияющие кончики крыльев, которые раскрылись за спиной у Святогора.

Волот врезался в булыжник обеими ногами. Мостовая лопнула под подошвами, колени согнулись, движители под броней взвыли, гася удар — и я выпрямился. Крепостной двор уже заволокло дымом с тяжелым привкусом Хаоса, от которого передергивало Основу. И сквозь этот дым ко мне со всех сторон ползло, бежало и летело то, ради чего мы со Святогором сюда и спустились.

Я перехватил Крушителя двумя руками. Молот полыхнул бело-золотым — первородное пламя залило двор светом, и темные фигуры шарахнулись, как тараканы от керосинки. Руны на кресбулате засияли, и я почувствовал, как в металле гудит огонь, отзываясь на злость, которую я больше не собирался держать в узде.

— Доброй ночи, уродцы! — Голос Святогора загремел, отражаясь от крепостных стен. — Ну что, попляшем?

Первый бес добрался до меня раньше, чем осела пыль вокруг.

Мелкий — в половину Святогора, с перекошенной мордой и рогами, загнутыми к затылку. Он кинулся сбоку, разинув пасть, и Крушитель встретил его в полете. Удар пришелся в грудь, и тварь сложилась пополам, улетев куда-то к стене каземата с хрустом, который я скорее почувствовал, чем услышал сквозь гул движителей под броней.

Металл гудел — тяжело, утробно, и огонь внутри жив-камня метался, отзываясь на каждое движение, на каждый удар сердца.

Второй бес рухнул сверху — это оказался тяжелее и крупнее. Святогор шагнул в сторону, пропуская тварь мимо, и я ударил навершием в затылок. Третий прыгнул на спину, вцепился когтями в бронированные пластины на плечах — его я перехватил через голову и швырнув об булыжник. Четвертый сунулся слева — пушка Пальцекрыла на левом руке волота плюнула плазмой, и от беса осталось мокрое пятно на мостовой и вонь горелого.

Мелочь. Годуновский мусор — недозрелые, кривые, с обрубками крыльев и лапами разной длины. Видимо, старик оставил в Тайге не всех, и теперь без жалости бросал на убой, пока настоящие бесы сидели на стенах и ждали приказа. Волот давил уродливые угловатые фигуры, не замедляясь — молот, кулак, пушка, снова молот. Крушитель разрывал, кромсал и ломал все на расстоянии в длину рукояти, и мостовая под ногами хлюпала от того, во что превращались бесы после знакомства с его весом и чарами.

Сверху мелькнула тень — огромная, стремительная. Лора прошла над двором, и сапфировый луч полоснул по крыше казармы, выжигая тварь, которая пыталась зайти мне в тыл. Крупную — раза в два больше мелких, с развернутыми крыльями и пастью, полной настоящего огня, а не жалких плевков. Луч разрезал ее надвое, и обе половины разлетелись по двору, дымясь.

Я не успел даже поблагодарить — два матерых беса сорвались с башни и ударили в птицу сверху. Лора крутанулась, сбросив одного крылом, второго перехватила когтями — и исчезла за стеной, утаскивая добычу куда-то к Ладоге.

Хорошо. Крупных она берет на себя, мелкие достанутся мне.

Святогор шел через двор, и я больше не считал. Удар — хруст — шаг. Удар — визг — размах. Тварь кинулась в ноги — пинок бронированным ботинком отправил ее в колодезный сруб, который развалился от удара. Две навалились разом — Крушитель описал дугу, и обе полетели в разные стороны. Пушка работала с короткими перерывами, выплевывая раскаленные заряды. Плазма оставляла на камне оплавленные отметины и превращала то, во что попадала, в дымящиеся куски мяса, из которых торчали остатки крыльев.

Дым от горящего флага тянулся через двор, мешаясь с тяжелой, тошнотворной вонью Хаоса. Основа ныла — не от усталости, от близости к тому, что здесь натворил Годунов. Весь камень вокруг, все стены пропитались чужой магией, и от нее першило в горле даже сквозь шлем волота.

Я пробился к каземату. Массивная дверь — бревна, обитые железом — была заперта, и пропускать меня дальше явно не собирались.

Маг — невысокий, плотный, в камуфляже с годуновским шевроном — держал Щит, и держал неплохо — плазма бы точно не справилась. За его спиной полдюжины бойцов со штуцерами целились в меня из-за перевернутого стола, и кто-то даже успел выстрелить. Пуля щелкнула по нагрудной пластине Святогора и ушла рикошетом в стену, выбив облачко каменной крошки.

Я перехватил Крушитель за середину рукояти — и метнул.

Молот пролетел двадцать шагов и пробил Щит, не заметив сопротивления. Едва заметная в темноте прозрачная полусфера лопнула. Маг успел раскрыть рот, но сказать ничего уже не смог. Удар отшвырнул его к стене и впечатал в камень с такой силой, что по кладке побежали трещины. Крушитель дрогнул, развернулся в воздухе и через мгновение лег обратно в ладонь, тут же снова наливаясь мощью магии из Основы.

Бойцы за столом повскакивали. Кто-то перезаряжал, кто-то тянулся к поясу — за клинком или револьвером, я не разглядел.

И не пришлось. Дверь каземата разлетелась изнутри — доски хрустнули, петли вырвало из стены, и в проеме мелькнуло бледно-голубое сияние боевого заклинания. Годуновские бойцы посыпались, как кегли: одного отбросило к моим ногам, другой врезался в перевернутый стол, третий просто упал и не поднялся. Ледяные осколки зазвенели по мостовой, рассыпаясь хрустальной крошкой.

Из темноты каземата мне навстречу шагнула знакомая фигура в расстегнутом мундире.

— Доброй ночи, ваше сиятельство, — Урусов стряхнул с пальцев ледяные искорки заклинания и изобразил что-то похожее на поклон. — Почему-то я так и знал, что это вы. Никому другому не хватило бы отваги забраться в это осиное гнездо.

Голос ровный, выправка никуда не делась — даже после пары суток в каменном мешке. Только скулы ходили желваками, и левая рука чуть подрагивала — то ли от холода собственного заклинания, то ли от чего-то другого. Урусов, в отличие от Орлова, не отличался ни отчаянным упрямством, ни желанием всегда стоять до последнего. Но офицером был неплохим — поэтому, наверное, и не стал геройствовать, когда с неба на крепость свалились бесы Годунова. Велел своим людям сложить оружие — зато теперь было кому это оружие подобрать.

Из каземата уже выходили люди — один за другим, молча, пригибаясь в низком проеме. Бледные, грязные, некоторые в одних рубахах, но живые. И первое, что они делали — хватали штуцера убитых годуновских бойцов, проверяли затворы и набивали патронами подсумки и карманы. Без приказа, без суеты — привычные к оружию руки делали привычное дело.

— Рад видеть вас в добром здравии, полковник, — сказал я. — Поможете мне как следует прибраться внутри?

Урусов на мгновение отвел глаза — туда, где у стены лежали тела в форме местного гарнизона. Не годуновские — свои. Те, кто не пережил день, когда старик Годунов захватил город.

— Думаю, внутри мы справимся сами. А вы лучше помогите вашим друзьям. — Он указал в сторону ворота. — Уверен, они уже спешат сюда.

Я почувствовал это раньше, чем полковник закончил фразу — даже сквозь пелену Хаоса, которая затягивала крепость, как туман. Телохранители императора влили в Ладогу столько маны, что заметил бы и человек, напрочь лишенный Дара. Холод лег на воду, и вода ответила, наращивая лед.

Мост. Может, и не долговечный — даже ночи в июне слишком теплые, чтобы озеро держало то, чему здесь быть не положено. Но достаточно крепкий, чтобы сюда могли пройти и проехать те, кто уже пробился сквозь город. Волоты, грузовики с пехотой — они уже добрались до острова, и бой кипел с той стороны стены.