Император не отворачивался. Где-то за моей спиной волот Меншиков едва слышно лязгнул броней. Будто набрал воздуха, чтобы сказать что-то — но так и не сказал.

— Клянусь, — голос Годунова стал еще тише, почти превращаясь в шепот, — одно слово государя — и страна получит армию, подобной которой не владел и никогда не будет владеть ни один из европейских монархов. Мне понадобится всего лишь…

— … и поэтому я убежден, что нам в первую очередь следует проявить осторожность, — продолжил генерал.

Его фамилию я так и не сумел удержать в голове — зато помнил, как он встретил Щитом магическую атаку беса. Отважно, но безрассудно. Видимо, это оказалось весьма доходчивым и полезным уроком — раз уж его сиятельство сам заговорил об осторожности.

Впрочем, наверняка об осторожности совсем иного рода. А вовсе не той, что заставляет разумного человека не лезть на рожон, пока над головой носятся бесы, по самые рога наполненные аспектом Хаоса. Генерал имел не так уж много опыта сражений с неуязвимыми и могучими таежными тварями — точнее, вообще не имел.

Зато штабных сражений, похоже, провел немало — поэтому и говорил пространно, витиевато и весьма убедительно. Вот только за все пять с лишним минут — я даже не поленился засечь, глядя на часы на стене — так и не выдал ничего хотя бы отдаленно похожего на предложение или план.

— Один час промедления может стоить десятков, а то и сотен жизней. Но и поспешив, мы непременно совершим ошибки, исправить которые уже не получится, — снова заговорил генерал. — Так или иначе, решать не мне. Хвала Матери, с нами здесь тот, чье слово способно усмирить созданий Годунова.

Все тут же уставились на императора. Я молча усмехнулся — его сиятельство весьма изящно намекнул, кто тут главный, не забыв при этом потешить государево самолюбие, которому за последние несколько недель не раз изрядно досталось.

И сейчас император мог пылать жаждой мести… а мог и думать совсем о другом. Условия Годунова были не просто наглыми, а поистине немыслимыми, однако сама идея об армии из бесов подозрительно напоминала то, что я слышал на втором этаже ныне сгоревшей избы Таежного приказа в крепости за Невой.

Но в одном генерал уж точно был прав: так или иначе, решать не ему. И не мне. И не кому-то из офицеров, князей и придворных, в спешке собравшихся сегодня под крышей господского дома в Гром-камне.

Здесь определенно становилось тесновато — народу набилось куда больше, чем в тот день, когда мы с Горчаковым планировали выступать на Елизаветино. Но лучшего места для военного совета не нашлось: половина крепости Боровика лежала в руинах, а в Орешке крепко засел тот, из-за кого мы, собственно, и собрались.

Но несмотря на многолюдство, сияющее орденами и эполетами, беседа вышла какой-то жиденькой и весьма непродолжительной. Я уже давно высказал свои соображения, Горчакову и Меншикову прибавить было нечего, а генералы и князья из столицы передавали друг другу слово так быстро, будто перекидывали запеченную картофелину, только-только извлеченную из-под углей. То ли боялись сказать лишнего, то ли просто не считали нужным — ждали, что решит государь.

Император стоял у дальнего края стола, чуть отстранившись от остальных — и от карты, которую расстелили еще до начала совета. С руками, сложенными за спиной, чуть приподнятым подбородком, и со знакомым выражением на лице. И если меня с Горчаковым его величество хотя бы слушал, то всем прочим господам достались разве что вежливые и слегка рассеянные кивки, за которыми пряталась что-то уже давным-давно готовое.

Не размышление — решение. Может, и непростое, но взвешенное и принятое — оставалось лишь дождаться удобного момента, чтобы его озвучить.

И что-то подсказывало — мне оно вряд ли понравится.

— Что ж, милостивые судари. — Император шагнул к столу, и голоса вокруг в одно мгновение стихли. — Вы правы — решение, каким бы оно ни было, станет судьбоносным не только для Орешка, но и для всей Империи. А значит, принимать его мне — и никому кроме. — Он обвел взглядом собравшихся и выпрямился, расправляя плечи, будто бы чуть возвышая себя над сияющей орденами публикой. — И, взвесив все за и против, я вынужден признать…

Голос чуть дрогнул — даже сейчас уверенности его величеству явно не хватало.

— … у нас нет иного выхода, кроме как согласиться на те условия, которые предложил его сиятельство Борис Федорович. Знаю, его преданность короне видится весьма сомнительной, особенно после…

Договорить император не успел. В зале полыхнул аспект — горячий и злой, словно кто-то не только растопил камин за спинами столичных гостей, но и не поленился плеснуть туда где-то с полведра бензина. Высокая фигура растолкала стоявших рядом офицеров и нависла над столом, упершись обеими руками в карту.

— Что⁈ — Голос сорвался, и Меншиков даже не попытался это скрыть. — Я не ослышался, ваше величество? Вы действительно намерены выполнить требования этого…

Слово он так и не подобрал. Так и не зажившие до конца шрамы на шее побагровели, кулаки сжались, и я видел, как ходят желваки под обожженной кожей. Меншиков в буквальном смысле давился яростью, и аспект Огня разгорался вокруг него, заставляя всех рядом отступить на полшага.

— Амнистия всей родне и сподвижникам, — выдохнул он наконец. — Пост министра, полномочия, лаборатории, да еще и полный карт-бланш на любые научные изыскания… Хотите сказать — эта тварь получит все?

Со второй попытки получилось лучше — слово нашлось само. Тварь. Действительно, несмотря на почти нормальный внешний облик, человеком Годунов уже не был.

Может, поэтому выпад Меншикова и приняли так… нет, не равнодушно, конечно же — внимания он привлек больше некуда — но возражать, спорить и осаживать наглеца, посмевшего повысить голос на государя, почему-то никто не спешил. Видимо, под масками послушания и подобострастия, которые придворные, генералы и прочие гости из столицы носили, не снимая, скрывались не такие уж и куриные мозги. Многие здесь понимали, что сама мысль довериться Годунову — форменное безумие.

Просто, в отличие от Меншикова, предпочли промолчать.

— Нет, Дмитрий Александрович. — Император не стал повышать голос, но в нем зазвенели хорошо знакомые металлические нотки — умение держать себя не подвело даже сейчас. — У меня и в мыслях нет выполнить все требования. Однако мы можем попробовать договориться. В худшем случае — хотя бы выиграть время. — Он чуть помедлил, и в паузе проскользнуло что-то, чего я предпочел бы не замечать. — В лучшем — мы, возможно, получим такую мощь, о которой армии Европы не смеют и мечтать.

— Но какой ценой, ваше величество? — Горчаков подался вперед, и половицы под ним жалобно скрипнули. Косматая громадина возвышалась над придворными и генералами чуть ли не на голову, и старику не приходилось говорить громче, чтобы его слушали. — Неужели вы не видели, во что превратился Годунов? И во что он способен превратить страну, если дать ему волю?

Горчаков держался куда лучше Меншикова — голос не дрогнул, руки остались неподвижны. Но я стоял достаточно близко, чтобы заметить, как по карте от его пальцев расползается тонкая корочка инея. Аспект Льда просыпался сам, без приказа — и старик его не одергивал. То ли не хотел, то ли не мог. Орлов и не успел стать для нас обоих близким другом, однако всегда оставался человеком слова. Не просто градоначальником и слугой короны, а тем, кому мы доверяли без всяких сомнений.

И теперь нам предлагали торговаться с его убийцей.

— Понимаю ваше возмущение, Ольгерд Святославович. — Генерал — тот самый, который несколько минут назад говорил об осторожности — чуть подался вперед. — Но что мы, в сущности, можем сделать? Гарнизон в Орешке уничтожен или попал в плен, а нескольких дружин явно недостаточно, чтобы взять город.

— Вы недооцениваете людей князя Кострова. — Меншиков обернулся к нему, и его аспект снова полыхнул — хоть уже и не так сильно. — Им уже не раз приходилось делать невозможное.