— Все равно я не могу радоваться этому. — Упрямился Виктор. — Мне не нужна помощь такой ценой.

— Ты не понимаешь. Это был волшебный пендель. Без него я еще долго соображала бы. Это знак, что пора действовать. Сейчас я выпью снотворное и просплю до обеда. А ты попробуй рассмотреть даты на надгробии.

— Нет. Сейчас мы попрощаемся, и ты забудешь меня, как страшный сон.

— Что?! Ты бросаешь меня?! — хриплым от волнения голосом переспросила я.

— Не дави. Я освобождаю тебя от своей просьбы и ухожу, чтобы ты спокойно жила.

— А я смогу?! Жить спокойно — смогу?

— Сможешь. Ты сильная. Прости, что заставил тебя страдать. Постарайся поскорее все забыть — это последнее, о чем я тебя прошу.

— Нет!

Я демонстративно положила в рот две таблетки снотворного и запила оставшимся чаем. Виктор сжал зубы и зло посмотрел на меня. В шкафу я нашла свою самую красивую шелковую пижамку, прямо перед ним переоделась и легла в постель.

— Спокойной ночи! — серьезно сказала я. — Скоро увидимся!

Выражение его лица не изменилось, лишь взгляд едва заметно потеплел. Я зажмурилась и постаралась не думать о нем, но у меня не получалось. Вскоре веки потяжелели и поднять их даже при большом желании уже не смогла бы. Снотворное начинало действовать. Тело стало железобетонным и вдавилось в кровать. Сознание рассеивалось, мысли путались. «Витя, я люблю тебя», — то ли прошептала, то ли подумала я. «А вдруг он услышал?» — от этой мысли сердце екнуло. Больше ни о чем подумать я не успела — уснула.

Две таблетки снотворного я выпила, чтобы надолго и крепко уснуть. Во-первых, Виктор должен вернуться на кладбище и добыть информацию, во-вторых, мне нужно отдохнуть, а с болью в руке я промаялась бы до утра, и измученная придремала бы максимум на пару часов.

Во сне я оказалась на кладбище. Будто провалилась туда. Мелкий дождь бил по лицу, я промокла и замерзла. Смеркалось. В темноте уже ничего не найти, надо торопиться. На надгробиях я не находила нужного имени и металась между могилами, передвигалась хаотично и резко, словно летала по воздуху. Вдруг одно из надгробий приблизилось и на табличке я увидела свое имя, дата рождения тоже моя, а дата смерти расплывалась, я никак не могла сфокусировать взгляд. Цифры только начинали приобретать резкость, как сразу же мутнели. Глаза ломило, я их терла и вновь всматривалась. Дыхание становилось частым и прерывистым, во мне боролись страх смерти и желание узнать последнюю дату жизни. Двадцать пять смогла увидеть я. Как трудно. Не забыть бы. Месяц. Какой месяц? Снова пытаюсь сосредоточить взгляд: двадцать пять. Опять сбилась. Настраиваюсь, всматриваюсь: двадцать пять, потом ноль. Значит, не октябрь, не ноябрь и не декабрь. Снова пытаюсь сконцентрироваться. Двадцать пять, не забыть бы. Ноль. А дальше? Дальше какая цифра?! Цифры разбежались, только вижу: Василиса Валевская 12.06.1986 — … Какая там дальше цифра была? Не помню… Пропасть. Темнота. Звонит телефон.

— Алло, — все еще тяжело дыша, прохрипела я. Понять, что говорят в трубке не получалось, так же, как у видеть цифры на могиле. Я узнала только голос начальницы и, дав ей договорить, дождавшись паузу, заплетающимся языком произнесла:

— Ларрисса Костантинна, я потом позвоню… снотворного напилась…

Телефон выпал из руки и скатился за подушку. Я повернулась на другой бок и уснула мгновенно. Мне больше ничего не снилось.

Следующий раз проснулась сама. С головной болью и тяжестью во всем теле. Ни спать, ни вставать не хотелось. Я лежала и смотрела в потолок, медленно моргая и ни о чем не думая. Думать лень, двигаться лень, жить лень. Если бы не болела голова, то мое состояние мне понравилось бы. Такой принудительный пофигизм. Иногда полезно, особенно впечатлительным натурам типа меня.

Мозги первыми начали возвращаться к своей привычной деятельности, но до тела импульсы пока не доходили. Шевелиться по-прежнему не могла и не хотела. Что ж, надо вызволять Виктора из могилы. До зеркала я похоже не скоро дойду. Лучше напугаю его своей отекшей физиономией, чем он пробудет там еще лишнюю минуту.

Мы встречались уже много раз, но в моих воспоминаниях всегда всплывает образ Виктора, каким я впервые увидела его в кафе: отчужденный, холодный, но очень притягательный. В фильмах обычно такими изображают красавчиков-вампиров.

Виктор склонился надо мной. Совсем другой. Взгляд обеспокоенный, живой. Таким он мне еще больше нравится. Он пришел ко мне, смотрит на меня и беспокоится обо мне. Какой приятный самообман. Что поделаешь, если живым он мне не встретился, а счастья ох как хочется.

— Василиса, тебе стало хуже?

— От снотворного еще не отошла. Не разглядывай меня так, а то напугаешься и больше не придешь.

— Я ошибся — ты в порядке.

— Рассказывай: что узнал?

— Кирилл Попов родился двенадцатого апреля в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году. Все. Ты не представляешь, как сложно что-то разглядеть. Как будто в органе зрения сбились настройки.

— Представляю, — возразила я. — Во сне я пыталась рассмотреть на своем надгробии дату смерти.

— И что? — испуганно спросил он.

— Двадцать пятое число ноль какого-то месяца. Даже не знаю хочу ли я узнать дату полностью, но каждое двадцать пятое число теперь будет меня напрягать.

— Лучше не знать, но каждый свой день проживать как последний.

К словам человека перешагнувшего эту грань лучше прислушиваться. Ведь он знает о жизни больше, чем живые.

— Ты по-другому провел бы свой последний день, если бы знал, что он последний? — поинтересовалась я.

— Если бы это помогло избежать смерти, то да. А если она неизбежна, то нет. Я был счастлив в свой последний день.

— Ты провел его с ней?

— Да. Мы собирались вместе ехать к морю.

— Не вспомнил, что вам помешало?

— Нет. Я умер счастливым, но как не помню.

— А я и умру похоже несчастной. Завтра не двадцать пятое случайно?

— Не знаю. Вроде нет, — рассмеялся Виктор. — Василиса, ты конченный пессимист. Так нельзя. Мысли материальны, думай о хорошем.

— Легко сказать. Вот что хорошего со мной произошло за последнее время? Ничего. Даже какой-нибудь маленькой, незначительной приятности не случилось.

— Ты же получила в подарок поездку в Египет. Разве это не приятность?

— Я не говорила, что это неприятность, — возмутилась я. Эмоции еще не вернулись в мою речь, но я смогла повернуться на бок и поправить подушку.

— Я не сказал, что это неприятность. А спросил поездка — не та ли приятность, которой тебе не хватает?

— А-а-а. Прости. Еще от снотворного не отошла, голова плохо соображает.

— Я так и понял. Ты как будто не в себе.

— Потерпи еще немного, скоро пройдет, и я приступлю к выполнению обещания.

— Я не тороплю.

— Меня совесть торопит.

Вскоре я смогла встать и, шатаясь, дошла до ванной. Из зеркала на меня смотрело чудовище: один глаз опух сильнее другого, губы, сложенные в тонкую нитку, пересохли и потрескались, волосы собрались в гнездо над левым ухом, след от подушки в виде залома рассек щеку от виска до подбородка.

Умывание холодной водой и чашка черного кофе окончательно взбодрили, я положила рядом с чашкой смартфон, открыла аккаунт в одной из соцсетей.

Кириллов Поповых тридцати семи лет нашлось одиннадцать. В нашем городе два. На фото одного из них красовался известный актер и последний вход он сделал накануне вечером. Аккаунт второго же был закрыт и фото отсутствовало. Я предложила ему подружиться и перешла в другую соцсеть. Там нашелся лишь «актер», видимо активный пользователь соцсетей.

Особо не надеясь на успех, я набрала имя и фамилию в поисковой строке браузера. Если происшествие было серьезным, то могли выскочить новости о нем. Люди разных профессий из разных городов нашей страны носили это имя, но никаких громких событий ни с одним Кириллом Поповым за последнее время не произошло.

— Виктор, а ты не помнишь какого числа или хотя бы в каком году вы с возлюбленной собирались ехать на отдых? Может проще вспомнить последний день твоей жизни, чем увидеть дату смерти на надгробии?