– Цораев! – крикнул я в сторону затишка. – По распадку, где сходятся!

Мины пошли через минуту. Первая легла с недолётом, вторая – точно в распадок, где егеря сбились перед броском, и там сразу стало тесно и страшно. Пулемёты ударили с флангов, перекрестно, как и планировали. Накат сломался, не дойдя до крайних сакель полсотни шагов.

На левом фланге егеря всё же прорвались ближе – десяток, накоротке, от камня к камню. Там держал Пузырёв со своим дегтярём, грузный, простуженный, весь бой поминавший немца недобрым словом. Он подпустил их вплотную и срезал длинной, во весь диск, зло и без разбора, а Гурьев с Гнатюком добили гранатами тех, кто залёг в мёртвой зоне. Левый фланг устоял.

Егеря откатились, оставив на подходе своих – неподвижные серые комки среди камней.

– Грамотно лезут, – сказал подошедший Дзагоев, вытирая лицо. – И грамотно уходят.

– Вернутся, – предположил я.

– Вернутся, – согласился он. – Такие место просто так не бросают.

Мы обошли позиции, поправили, чего требовалось, перераспределили патроны с гранатами. Внизу, на подходе, лежали мертвые враги, и до них пока было не добраться – немец наверняка держал склон под прицелом. Подождём.

К полудню бой затих, и в затишье люди чуть расслабились – кто жевал, кто дремал в тени сакли, кто, пригибаясь, перебегал от камня к камню по своим делам. Поляков возился у пролома в соседней сакле, конопатый, рыжий, в шинели не по росту – таскал цинки, суетился, рвался быть полезным. Необстрелянный ещё, он и в бою держался так, будто ему не терпелось всё сделать разом и всё правильно.

Он поднялся – на секунду, во весь рост, глянуть вниз, на убитых немцев, и в ту же секунду его отбросило назад, на камни. Далеко где‑то, на пределе слуха, коротко треснуло – и всё.

Я подполз. Поляков лежал навзничь, и помочь ему было уже нечем. Аккуратная тёмная точка под ключицей, навылет. Стреляли издалека, сверху и сбоку. Протянув руку, я закрыл пацану глаза. Что же ты так?

– Шальная, – неуверенно сказал кто‑то рядом. – Срикошетило от камня, бывает.

Шальная так не ложится – под ключицу, навылет, с далеким‑предалеким хлопком.

– А может и не шальная, – повернулся я к бойцам. – Не высовываемся – возможен снайпер.

Через полчаса свалило второго – бойца из ротных, немолодого уже, осторожного, из тех, кто зря не высовывается. Он приподнялся передать флягу, и его достали так же чисто, в грудь, с той же невозможной стороны. И вот тут по аулу пошёл шёпот.

– Снайпер, – скривившись, заключил Калюжный, вжимаясь в камень. – Один. Работает.

Все головы разом ушли вниз. Люди перестали перебегать в рост, поползли. Аул, минуту назад просто усталый, сделался местом, где нельзя поднять голову.

– Помните того фрица? – спросил Калюжный, не поднимая головы. – Из дневника, что Лев читал? Легендарного, что бьёт, где и цели не разглядеть. Мы ещё ржали.

Никто не отозвался. Ржать расхотелось. Сверху, с журавлёвской высоты, скатился связной – на карачках, красный, запыхавшийся.

– Товарищ капитан. Журавлёв велел передать: стрелка не видит. Бьёт с предела, откуда‑то с той гряды, дальше немецких порядков. Меняет лёжку после каждого выстрела, вспышку не поймать. Журавлёв сказал – будет ждать, рано или поздно тот ошибётся.

– Пусть ждёт, – сказал я. – И пусть сам не отсвечивает. Он там теперь такая же цель.

Связной кивнул и уполз обратно. А я подумал, что отправил Журавлёва на ту высоту как охотника, а вышло – посадил под тот же прицел. Но снимать его было нельзя. Кроме него, этого стрелка нам ловить некем.

Ловить вслепую было бесполезно, и я решил дать стрелку цель.

В крайней сакле мы с Калюжным приладили на палку немецкую каску и обрывок серой шинели – грубое чучело, издали сойдёт за зазевавшегося бойца. Замысел был стар как война: подсунуть приманку, заставить стрелка выстрелить, а Журавлёву сверху поймать вспышку или движение и наконец засечь, откуда бьют. Связного я снова послал наверх – предупредить: жди, сейчас поднимем.

– Только не жалей каску, Васько, – хмыкнул Калюжный, пристраивая палку к пролому. – Сейчас он ей темечко и продырявит.

– На то и расчёт.

Мы дали чучелу выглянуть – медленно, будто человек осторожно приподнялся посмотреть. Секунду ничего. Другую. А потом каску сорвало с палки и швырнуло в глубину сакли, и звук выстрела пришёл с той же дальней гряды. Мы вжались в камень. Каска валялась в углу с рваной дырой над самым «виском».

А наверху, на отроге, Журавлёв ждал этой секунды весь день. Он лежал в лёжке из плоских камней с самого рассвета, не шевелясь, и Хасанов рядом – вторые глаза, восьмикратная труба к глазу. Они разбили дальнюю гряду на квадраты и вычёсывали её квадрат за квадратом, час за часом, ища то, чего найти нельзя: человека, который не хочет, чтоб его нашли.

– Подняли приманку, – выдохнул Хасанов, не отрываясь от трубы. – В крайней сакле. Смотри правее, по гряде.

Журавлёв смотрел. И в тот миг, когда внизу сорвало каску, он его увидел – не человека, а намёк на человека: короткий, почти неразличимый сдвиг тени у серого камня на дальней гряде, там, где секундой раньше ничего не было.

– Есть, – шепнул Журавлёв. – Вижу.

Он повёл винтовку, поймал то место в перекрестье, задержал дыхание. Далеко, на самом пределе, дальше, чем его винтовка берёт наверняка. Но другого случая могло не быть, и он начал выбирать спуск.

И в этот самый миг над лёжкой коротко визгнуло, брызнуло каменной крошкой – пуля прошла на ладонь выше, там, где минуту назад Журавлёв приподнимал голову над бруствером. Он нырнул за камень. Пока они ловили того стрелка, тот ловил их – и нашёл первым.

– Ушёл, – процедил Хасанов, вжавшись в скалу. – Как чуял.

Журавлёв не ответил. Он лежал щекой на холодном камне, и впервые за день ему было по‑настоящему не по себе. Он привык быть охотником, а вышло, что и на него сверху смотрят в оптику, и по ту сторону профессионал классом выше.

– Гряду засёк, – сказал он наконец, тихо. – Не лёжку, а гряду. Уже кое‑что. Ночью переползу левее, возьму её под другой угол. Он тоже человек. Ошибётся.

Хасанов покосился на него и промолчал. Оба знали цену этому «ошибётся»: ошибётся кто‑то один, и не факт, что немец.

Немца отогнали ещё дважды, ближе к вечеру. Второй накат был серьёзным – егеря дошли до крайних камней, и мы держали их в упор, гранатами, пока Цораев последними минами не накрыл распадок за их спинами, отрезав подмогу. Оба раза немец оставлял на склоне убитых. И оба раза, между накатами, немецкий снайпер добирал зарубки на приклад – ещё одного, потом ещё, терпеливо, по одному, будто напоминал: накаты накатами, а он тут отдельно, и счёт его растёт сам по себе, невзирая на то, чей аул.

Когда стемнело настолько, что склон перестал простреливаться, я отправил вниз малую группу – обобрать чужих мёртвых, забрать оружие и бумаги. Принесли привычное: автоматы с патронами, гранаты, галеты, документы. И один блокнот – в кожаной обложке, с уголка обгоревший, снятый с ефрейтора, что лежал у крайней сакли, чуть в стороне от прочих.

– Опять дневник, – хмыкнул кто‑то. – Лев, твой выход.

Лев надел очки, поднёс блокнот к жалкому огоньку прикрытого камнями костерка. В этот раз никто не хохотал и не ждал потехи – сидели молча, спрятавшись за камнем, и слушали. Лев читал ровно, тихо, переводя с листа, и с каждой строкой его голос становился тише.

– Пишет ефрейтор Хайнц Мозер, – начал Лев. – «…Мне выпала честь, какой нет ни у кого в роте. Меня приставили вторым номером к самому герру Груберу…»

Журавлёв бы сейчас навострил уши, будь он тут. Но Журавлёв сидел на высоте, в темноте, и ему было не слышно.

– «…Я его глаза, – читал Лев дальше. – Я нахожу цель, он снимает. За герром Грубером к этому дню сто сорок русских, подтверждённых. Его представили к Рыцарскому кресту. Работать рядом с таким – всё равно что стоять у алтаря…».

Лев перевернул страницу, пробежал глазами, поднял их на нас.

– Тут дальше про то, что их придали части, которая идёт на этот перевал. Он пишет: «наконец настоящая работа». Помечено позавчерашним.