— Винтовка не возьмет, а пулемет на винтики разберет за пару очередей, — вынес я вердикт.

— Румынам усраться хватит, — заявил Бережной.

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

Из-за ближайшей машины вышел старший лейтенант. Высокий, худой, в комбинезоне поверх формы, с танкистским шлемом в руке. Лицо обветренное, скулы острые, на правой руке — след давней мазутной татуировки, бывает у механиков.

— Юдин, — представился он Кулику и Бережному. — Командир взвода.

— Бережной. — Старшина пожал ему руку.

— Кулик.

— Сколько у вас?

— Двадцать пять.

— Распределим. Кому какая машина — я скажу, — Юдин обвёл рукой свой парк. — Машин у меня четыре. Та, что справа, — настоящая. Т-двадцать шесть. Подлатанный, но танк. Остальные три — НИ.

— НИ?

— На Испуг.

Бережной коротко улыбнулся, часть бойцов и мы с Калюжным посмеялись, оценив ёмкость названия. Танк не настоящий, но страх способен внушить вполне реальный.

— Пушка только на одном из них, и то макет. Деревянная, обшитая железом. Стрелять не будет. Пулемёты на всех трёх — настоящие, ДТ. Сорок патронов в диске. Одна машина пойдёт с танком, по центру. Две другие — по флангам, для устрашения. Ваша задача — идти за машинами, не отрываться, прикрывать огнём пехоты, если кто попробует подбить.

— Принял, — кивнул Кулик.

— Машины пойдут в десяти метрах впереди. Не ближе. Они шумят, — он немного помолчал. — И ещё. Когда увидите, что одна из машин остановилась и не движется — не подбегайте. Внутри, скорее всего, всё нормально, просто двигатель греется, или мотор глохнет. Машина постоит и поедет дальше.

Потрясающе.

— А если не поедет?

— Тогда экипаж выйдет, и мы её бросим. Но это не ваша забота.

— Слушаюсь.

— Завтра подъём в четыре. Атака в шесть, пока солнце низкое и прохладно. Это всё.

Командиры попрощались, Юдин развернулся и пошёл к своему трактору. Кулик повернулся к нам:

— Слышали? Вопросы?

Сашка поднял руку.

— Товарищ старшина, а что, прямо вот эти — и в атаку?

— Конечно! Заодно поле вспашут. Понял, Малявин?

Фамилия у Сашки Малявин, запомнил.

— Еще вопросы? — продолжил Кулик.

Не было.

— Тогда сидим в тени до вечера. Ужин здесь же, у танкистов. Обратно по темноте.

Мы расселись под навесом, прямо на земле. Бережной с Юдиным отошли в сторону, что-то обсуждали — тихо, не разобрать. Я попробовал прислониться спиной к гусенице и с шипением отшатнулся — горячая.

Калюжный сел рядом.

— Васько.

— Что.

— Це ж блеф, считай. Танк один. А три — пугалки.

— Ага.

— А на ком пугалки сработают?

— Зависит от того, кто их увидит.

— Румын?

— Если не очень обстрелянный — сработает. На минуту. На две.

— А потом?

— А потом он подойдёт ближе и поймёт, что это трактор.

— И начнёт стрелять.

— В борт. С пятидесяти метров такая пластинка пробивается из противотанкового ружья насквозь.

Калюжный поморщился, посмотрев на «НИ»:

— Так это ж нихрена не танк.

— Нихрена не танк.

Мы помолчали.

— А зачем тогда?

— А че еще остается? — спросил я, разведя руками. — Либо вообще без ничего идти, либо вот так. Хотя бы от винтовок прикроет, немного времени даст — уже хлеб. Называется — «психологическое оружие». Днем — так себе, кстати. Лучше ночью пускать — тарахтит, лязгает, а видно только силуэт.

— Силуэт похож, — кивнул на «НИ» с муляжом ствола Калюжный.

— Если сверху еще матюгальник какой присобачить, — продолжил я мечтать. — Вообще огонь получится.

— Сирену корабельную, — подсказало Петр. — Уси пересрутся. Може командиру сказать? — кивнул на Кулика и Юдина.

— Сейчас как будто грамотно спланировано, — заметил я. — Раннее утро, солнышко в глаза противнику. Но планы-то под нормальные танки придуманы, а не на подделки. Слушай, — повернулся к Калюжному. — Ты ж мичман, считай — командир. Авторитет есть. Попробуешь?

— А и попробую, — решил Петро, поднялся на ноги и пошел к командирам.

Я сидел и смотрел, как он отдает честь, потом что-то говорит, затем слушает ответ (короткий, и это — плохо), дальше опять говорит — энергичнее, что-то показывая руками — а потом отдает честь и с недовольной рожей возвращается ко мне.

— Не работает авторитет морской на суше, — вздохнул он, сев рядом.

— Работаем с тем, что есть, — пожал я плечами.

Назад мы шли в темноте, по той же дороге. Жара спала, степь дышала остатками дневного тепла, с земли поднимался запах подсыхающей глины и полыни. В небе — звёзды плотным куполом. Где-то далеко на западе по-прежнему гудело.

Бережной шёл впереди. Я — чуть позади, рядом с Калюжным. Гарик — ещё дальше. Доволен — успел починить какому-то танкисту сапог и получить за это мешочек махорки. Не знаю, как другие, а я в надежность псевдотанков не верил, поэтому пытался подготовить тех, кто в бою будет рядом со мной.

— Наш — который с пулеметом, без пушки. По правому флангу пойдем. Вплотную к трактору нельзя, держимся метрах в десяти за ним. Если встает или глохнет — ложимся и смотрим по ситуации.

— А если её подобьют? — спросил Сашка. — Из противотанкового или ещё с чего?

— Если подобьют — значит, румыны нашли удачную позицию. В лоб на нее не бежим — пытаемся обойти или подползти. Лучше всего забросить им гранату. По парам лучше всего — первый постреливает и отвлекает, другой — обходит.

— Добре! — кивнул Калюжный. — Ежели шо — ты отвлекаешь, а я обхожу.

Не успевший попасть ко мне или Петро пару Сашка взгрустнул.

— Не, ты же целый мичман, тебе суетиться нельзя, — улыбнулся я. — Поэтому обхожу я.

Посмеялись.

Утром, в половине пятого, мы стояли на исходной. Чёрное-чёрное предрассветное небо над нами начинало синеть с востока, но звёзды ещё держались. Земля была холодная — август-то август, но степь к утру выстывает. Бойцы сидели на корточках по своим местам. Курили, не разжигая — просто держали самокрутки в зубах, потому что курить было нельзя, светиться нельзя, мы прятались.

Машины Юдина стояли в ста метрах впереди, за бугром. С нашей позиции их было не видно, но слышно — они уже работали на холостых оборотах, и звук от четырёх дизельных двигателей был такой, что я не понимал, как этого не слышит противник.

Я стоял рядом с Калюжным. За нами — Гарик и Сашка. Дальше, в той же ячейке, Загоруйко. Я на него косился иногда, незаметно. Загоруйко стоял ровно. Винтовка в руках. Лицо неподвижное. Я не мог понять, что у него в голове, но руки у него снова чуть тряслись — как тогда, во время первого боя. Постараюсь сделать так, чтобы моя жизнь от Загоруйко не зависела.

— В шесть пойдём, — напоминал Кулик, шагая вдоль нас. — Минут через пятнадцать. Сразу за машинами. Не отрываемся, не отстаём.

— Так точно, товарищ лейтенант!.

— Загоруйко. Понял?

— Так точно, товарищ лейтенант.

— Малявин?

— Так точно, товарищ лейтенант!

Кулик прошёл дальше.

— Васько, — тихо сказал Калюжный.

— М?

— Давай о заклад биться, — предложил он. — Румын пересрется на две минуты, — протянул руку.

— А на чо? — спросил я.

— А хоть на кашу.

— На половину каши?

— Боисся? — усмехнулся Калюжный.

— Тебе же лучше делаю, — усмехнулся я в ответ. — Нахер мне голодный напарник?

Посмеялись.

— Две минуты, половина каши, — повторил Петро.

Я пожал руку:

— Меньше, чем две.

Сашка разбил.

Двигатели у Юдина взревели. Не на холостых — на полных. Четыре дизеля одновременно. Звук был такой, что у меня заложило уши, а земля под ногами загудела.

Машины пошли.

Я шёл за правым НИ, как и было условлено, в десяти метрах. Калюжный — слева от меня, в трёх метрах. Гарик и Сашка — на полшага позади. Загоруйко — где-то правее. Машина передо мной была громадная. Снизу-сверху она была не больше обычного танка по размеру, но я смотрел на неё с непривычного ракурса, и казалось, что это огромная серая туша, ползущая по степи в облаке пыли. Пыль стояла плотная — август, сухо, гусеницы перемалывали степную глину в пудру. От пыли слезились глаза, она набивалась в рот и норовила просочиться в легкие. Пришлось повязать на нос и рот тряпку — от пыли помогло, но дышать стало еще тяжелее.