НИ шла со скоростью километров десять в час — для трактора быстро, для пехотинца быстрее, чем нормальный шаг. Приходилось шагать широко, время от времени сокращая разрыв перебежками.

Метров через триста я услышал первые выстрелы. В голове все это время машинально отсчитывал секунды. Восемьдесят три с момента выхода на «ноль» — половина каши Калужного достанется мне, нужно только выжить и поубивать побольше румынов.

Выстрелы — тонкие, далёкие. Пара пуль попала в цель и с обиженным звоном разбилась о сталь. Машина не остановилась. Водитель не сбавлял хода. Просто шёл вперёд, через выстрелы. Пулемёт на крыше его машины ударил — короткой очередью, потом ещё одной. Куда он бил — я не видел, видел только дульный сполох.

— Ниже! — крикнул Кулик откуда-то слева. — Низко идти!

Я согнул колени, пошёл полусогнутым. Тяжело, но безопаснее. Калюжный сделал то же самое. Гарик и Сашка — тоже. Метров через сто пятьдесят я услышал, как кто-то слева вскрикнул. Не громко — короткий выдох с буквой «у». Я повернул голову — один из четвёртого взвода, не наш. Он сел на колени, потом мягко лёг лицом в пыль. Он остановился, но мы — нет.

Машина впереди меня дёрнулась.

Не остановилась — именно дёрнулась. В листе брони, прикрывающем движок, появилась дыра. Огня не было, трактор прошел еще метра три и встал. Действуя по инструкции, мы залегли и стали ждать — вдруг оживет?

Над машиной поднялся дым — тонкий, серый. Двигатель, не пожар. Я надеялся, что не пожар. Из-под брони — открылся люк. Водитель вылез — в шлеме, чёрный весь, с пятном крови над виском. Я понял — его задело внутри. Не сильно, но задело. Он соскочил с машины, упал на четвереньки, вскочил, побежал назад, в нашу сторону. Из-под брони стали вылезать остальные двое, его экипаж. Все живые.

— Кончилась техника, — оценил ситуацию Кулик. — Придется идти по-старинке. Давайте, по двое, аккуратно, вперед. Сидорин, Калюжный — первые.

Не любит меня взводный. Может к старшине ревнует? Из писарей меня Бережной турнул, но я же вижу — любит меня всей свой старшинской душой.

Отогнав ненужные мысли, я пошел. Калюжный — в трёх шагах сзади, прикрывая. Пробежали десять метров, упали. Калюжный — в это время на колене с винтовкой, прикрывал. Я снова поднялся, пробежал ещё десять. Лёг. Прикрывал. Калюжный пробежал. Лёг. И так дальше — короткими рывками, по очереди. Гарик с Сашкой шли так же, чуть левее.

Где-то справа я услышал звук другого двигателя — НИ номер три, та, что шла по центру. Она была ещё на ходу. Хорошо.

Метров за двадцать до румынских окопов мы залегли.

Из окопов били. Не сильно — человек пять, может шесть, на нашем участке. Я видел дульные вспышки, попытался прикинуть позиции. Один — прямо, двое — левее, может быть один — правее.

— Гранату, — сказал я Калюжному и достал свою. — Я брошу прямо. Ты — левее. Гарик с Сашкой — правее. Считаем до трёх. Бросаем одновременно. После взрыва — вперёд.

— Зрозумив.

Я повернулся к Гарику, показал жестом — три гранаты, одновременно. Он понял. Кивнул Сашке.

Я выдернул чеку. Калюжный — тоже. Гарик — я слышал щелчок.

— Раз. Два. Три.

Бросили.

Три взрыва — почти одновременно. Звук еще не стих, а я уже бежал.

Те, кого не задели гранаты, выскочили и побежали. Не все — двое подняли руки, ещё один хотел стрельнуть в меня в упор, но я выстрелил первым, краем глаза увидел, как поднявших руки румын скосила пулеметная очередь в «НИ», и на этом все внезапно кончилось. Окопы — наши.

Калюжный был рядом, тяжело дышал, чёрный от пыли. Гарик — чуть подальше, склонился над мертвым румыном. Сашка стоял в стороне, винтовка в руках, на лице — серое, с разводами от пыли и пота.

— Целы?

— Целы, — сказал Калюжный.

— Гарик?

Сашка молчал.

— Ты чо? — спросил я его.

Он кивнул на трупы пытавшихся сдаться.

— Рабочий момент, Сань. Мы не злодеи, просто в бою всякое бывает, — хлопнул я его по плечу. — Давай, соберись, окопы — это только первая часть операции, нам еще работать и работать.

Встряхнувшись, Сашка кивнул и поднял винтовку.

— Не расслабляться! — разнесся над окопами голос Кулика. — Высотка впереди — двести метров!

За нами раздался лязг, я обернулся — второй «НИ» порвал гусеницу. В воздухе раздался свист, и я заорал:

— ЛОЖИСЬ!!!

Первая мина легла где-то далеко позади нас — я слушал уже лежа. Бросив быстрый взгляд туда-сюда — взвод залег — я переждал второй, тоже далекий, удар. Почти сразу пришли третий и четвертый — близко, скорректировали, на нас полетели клочки земли. Если так лежать дальше — будет плохо.

— Гранату дай! — прокричал я лежащему рядом Сашке.

— Зачем? — спросил он.

— Быстро! — рявкнул я, взял гранату и рывком добрался до Загоруйко. — Гранату дай!

— Куды? — крикнул сзади Калюжный.

Бледный боец, стараясь поглубже вжаться в стенку окопа, дрожащими руками выполнил просьбу.

— Один схожу! — крикнул я Петру.

Дождавшись удара — почти в окоп, суки! — я на полусогнутых побежал по ходу сообщения к заранее присмотренным зарослям высокой полыни и небольшой складке. Почти мертвая зона, если только румыны не догадались поставить там засаду. Я бы на их месте поставил, поэтому последние метры преодолевал тихонько.

Прижавшись к стенке хода, я посмотрел налево — чисто, холм идет вниз, всё как на ладони. Значит справа. Зажмурившись, я вдохнул и выбежал из окопа, направив винтовку в полынь. Засада была — двое молодых пацанов, они лежали между камней, испугавшись собственного миномета. Два выстрела, перезарядка, снять патроны. О, граната! Берем.

За спиной ложились разрывы, а я тихонько полз вверх по зарослям полыни, надеясь, что меня сейчас не берет на прицел какой-нибудь глазастый румын.

Враги поставили миномет грамотно — в ложбинке за гребнем. Расчет оттуда позицию не видит, поэтому из-за ложбинки выглядывал корректировщик. Смотрит на позицию, не на меня. Я взял гранату, выдернул чеку и по высокой дуге забросил в ложбинку. Следом — вторая, а третья, трофейная — сильно левее, на стрелковые позиции. Чисто пошуметь.

К моменту, когда первая граната сработала, я уже быстро отползал, почти скатываясь с холма. Сердце колотилось как в последний раз, порезанные о сухую траву и камни руки начали трястись — меня накрывал отходняк, и пришлось до крови прокусить губу, чтобы взять себя в руки. Миномет молчал, зато слева начали работать пулемет и винтовки.

— В атаку!!! Впере-е-ед!!! — орали взводные и Бережной.

Выглянув из травы, я понял, что смысла возвращаться в окоп нет — взвод пошел в атаку под прикрытием левофлангового «НИ» и единственного настоящего Т-26.

Высотку триста двенадцать мы взяли к обеду. Левофланговый «НИ» дошёл до самого верха, постреливая из пулемёта до исчерпания боезапаса. Т-26 дошёл и работал до вечера, пока его не подбили из крупного калибра.

Подбили его уже на закате, когда румыны стянули артиллерию и попытались отбить высотку. Не отбили — мы окопались, у нас были трофейные пулемёты с лентами, один миномет, и это позволило продержаться до темноты, когда подошло подкрепление.

Я стрелял в этот день много. Сколько именно — не считал. К вечеру плечо отдавалось ноющей болью, и палец на спусковом крючке стёрся до волдыря. Хорошо поработал, и даже не помню, с чьих тел подбирал патроны и в какой момент сменил мосинку на трофейную винтовку — родные патроны кончились.

Тогда же, вечером, я узнал, что в нашем взводе погибло трое, а Гарик рассказал, что видел, как Бережной и Кулик объясняли Юдину, что больше средь бела дня под прикрытием тракторов бойцов в бой бросать не собираются — такие дела лучше проворачивать ночью.

Мы с Калюжным сидели на бруствере захваченного румынского окопа, спиной к стенке, лицом к закату. Закат был по-южному красным. Огромное солнце медленно, без суеты, опускалось за горизонт.

Калюжный курил, я смотрел на закат. На степь, которая пахла пылью, полынью и порохом. Высотка триста двенадцать. К завтрашнему дню её, может, снова возьмут румыны. А может, и не возьмут. К следующей неделе — всё равно возьмут. Я знал, чем кончится оборона Одессы. Я знал, что мы отсюда уйдём через два месяца, и эта высотка останется румынам без боя.