Я стоял перед строем, лицом к нему, и оглядывал роту. Всю я её ещё не знал – сто с лишним человек, большую часть знаю пока только в лицо, да и то приблизительно. Это старослужащих, а с зеленью благодаря курсам мы познакомиться успели более‑менее.

Вон конопатый Поляков, в шинели не по росту, тянет шею и пялится на знамя, любуясь игрой света на золоте с красным. Тот самый, который торопился и суетился, покуда Дзагоев его не осадил. Будь конопатый постарше, я бы его и не запомнил, но на Сашку похож больше, чем мне бы хотелось.

Рядом – Аман, казах‑степняк, скуластый, узкоглазый. Стоял неподвижно, словно каменный, и только глаза ходили за полотнищем туда‑сюда. Высота хреново дается, но привыкнет, а великолепное зрение и глазомер – на занятиях приметил – останутся.

Грузного пулемётчика в заднем ряду звали Пузырёв. Не салага, старожил – запомнился потому, что пулеметчик всегда запоминается. Стоит, перетаптывается с ноги на ногу и время от времени вытирает нос – простудился немного.

А в первой шеренге тщетно пытался стоять смирно подвижный, вёрткий боец по фамилии Чиж – чесал нос, шмыгал, тёр щёку. Мелкий, юркий, на ученьях по отвесной скале шёл, что муха по стене – такому в разведке цены не будет, если «юркость» в расположении перед выходом на дело оставлять.

Полноформатного оркестра у нас здесь нет, но это не помешало поскрести по сусекам и собрать солянку. Один боец с помятой трубой, рядом – гармонист, а третий будет стучать обмотанной тряпкой палкой по пустому бачку. Та еще симфония будет, зато громкая и от всей души!

Снизу, по разбитой дороге, натужно воя на подъёме, вполз заляпанный по самые стёкла «Газик». Из него выбрался комдив, полковник Брагин – невысокий, плотный, в перетянутой ремнями шинели, с серым лицом человека, который давно не высыпался. За ним вылезли замполит и еще пара штабных. Дзагоев пошёл навстречу, печатая шаг, вскинул руку, доложил. Брагин махнул – вольно – и они вместе пошли вдоль строя.

– Здорово, орлы! – бросил Брагин на ходу.

Голос сорванный, негромкий.

– Здра‑жла‑та‑щ‑полковник! – выдал строй вразнобой, и ветер унёс эхо в ущелье.

Брагин встал перед серединой строя, оглядел роту и коротко кивнул Гречко: начинай.

– Старший лейтенант Сидорин, выйти из строя!

– Есть! – я козырнул, чётко шагнул вперёд и развернулся лицом к роте, под самое знамя.

Гречко вышел вперёд, развернул бумагу. Ветер тут же рванул лист – замполит удержал, перехватил обеими руками, набрал в грудь воздуха и начал читать, громко, на казённый манер, каким читают указы:

– Указ Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик. О присвоении звания Героя Советского Союза начальствующему составу Красной Армии.

Ветер рвал слова в клочья, до задних рядов долетало через одно, и бойцы тянули шеи.

– За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко‑фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда старшему лейтенанту Сидорину.

Героя⁈ Ничего себе!

Калюжный, в первой шеренге, поймал мой взгляд и едва заметно ухмыльнулся. Он был там, под Севастополем. Он один знал, как всё вышло на самом деле – и какое там геройство, скорее везение пополам с бедой. Я отвёл глаза.

Брагин шагнул ко мне. В руках держал раскрытую коробочку, но смотрел не в неё, а мне в лицо – прямо, оценивающе. Героя в дивизии дают не каждый день, потому он и приехал сам, а не прислал кого помельче.

– От имени Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик, – произнёс он громко, на весь строй, и сорванный голос налился весом. – Вручаю вам, товарищ старший лейтенант, орден Ленина, медаль Золотая Звезда и грамоту Героя Советского Союза.

Он приладил мне на грудь сначала орден Ленина, выше – Звезду: небольшую, тяжёлую, тёплого золота, с номером на луче. Пальцы у него были холодные, неловкие от стужи; с застёжкой он провозился дольше, чем хотел, и вышло не парадно, а буднично. Потом подал грамоту – твёрдую, в красном коленкоре. Я принял. Бумага оказалась тяжелее, чем выглядела.

– Служу Советскому Союзу! – отчеканил я, как положено, и собственный голос показался чужим.

Брагин коротко кивнул – но не отступил, а обернулся к замполиту. У Гречко уже был наготове второй лист.

– И это ещё не всё, – сказал Брагин. – Читайте, товарищ замполит.

– Приказ командующего войсками фронта, – снова раздался голос Гречко. – Старшему лейтенанту Сидорину присвоить досрочно воинское звание капитана.

По строю прошёл шорох – в сравнении с Героем капитанство меркнет, но все равно этот день многие запомнят. Я – точно запомню!

– Служу Советскому Союзу! – повторил я.

– Заслужил, капитан, – сказал Брагин уже тихо, только мне, и крепко, по‑мужски, пожал руку. – Носи. И гляди, чтоб не последняя.

Ветер рванул знамя, оно плеснуло алым, и грянула наша солянка. Вышло криво – труба пустила петуха, гармонь поехала куда‑то вбок, бачок забухал не в такт – но они тянули, краснея от натуги, и над ущельем поднимался Интернационал. Нескладно, зато громко и от всей души. Строй подобрался, вытянулся.

Музыка смолкла, и ветер стал слышнее. Строй не распускали. Гречко снова шагнул вперёд, поднял вторую бумагу, заявив:

– Не одним Сидориным жива Красная армия. За отличие в боях под Севастополем и при выходе из Крыма награждаются бойцы его группы.

И стал читать – фамилия за фамилией. Названные выходили из строя по одному, вставали перед знаменем, а Брагин шёл вдоль короткой шеренги, привинчивал награды и жал руки.

Калюжному – орден Красного Знамени. Петро вышел набычившись, красный не то от ветра, не то от смущения и, пока Брагин возился с орденом, стоял навытяжку и косился вниз, на свою грудь, будто не верил.

Журавлёву и Льву – по ордену Красной Звезды. Лев принял орден строго, поправил очки на бечёвке и кивнул – так, словно получил не награду, а законно причитающийся результат. Забавно – ни он, ни Антон к гибели Манштейна не имеют.

Хасанову, Гурьеву и Кольке – медаль «За отвагу». Хасанов взял свою не дрогнув лицом, только пальцы на секунду стиснули серебро сильнее, чем надо. Гурьев удовлетворенно своей медали кивнул – знает, что заслужил – а Колька покраснел и заозирался, ловя чужие взгляды. Не хуже отреагировал и Федька, которому вручили «За боевые заслуги».

Мы с группой стояли перед знаменем, плечом к плечу, и местные глядели на нас как на пришельцев. Потом‑то привыкнут, и быстро, а пока народу только предстоит выяснить, за что на самом деле нас здесь наградили.

И тут кто‑то молодой из задних рядов не выдержал и звонко, на весь строй, выкрикнул:

– Качать Героя!

По строю прыснуло. Кто‑то фыркнул, Аман завертел головой, не поняв, что случилось. И тут же, перекрыв и смех, и музыку, рявкнул старшина Кравчук:

– Я те покачаю! Разговорчики в строю!

Голос у него был такой, что музыканты чуть сбились.

– От души же, товарищ старшина, – ухмыльнулся молодой.

– От души с лопатой очко новое после обеда покопаешь, Поляков – ухмыльнулся в ответ старшина.

Строй грохнул, комдив с замполитом профессионально не стали вмешиваться в дисциплинарные меры в нижнем звене.

Поляков сник, его сосед, мужик средних лет, толкнул его локтем:

– Да ладно тебе, молодой.

– Цыц, Гнатюк, – нашел сил Кравчук и на него.

Речей Брагин толкать не стал. Кивнул мне ещё раз, пожал руку Дзагоеву, бросил пару слов про участок – что немец вот‑вот навалится и чтоб глядели в оба – и пошёл к машине. Дел у него хватало, и моя Звезда была сегодня далеко не первой строчкой. Машина завелась, уехала, и за ней обнаружился знакомый в синих петлицах и с серыми глазами. Покосившись на него, Дзагоев поморщился, кивнул мне – иди – и принялся толкать речь перед строем вместо комдива. Ну а я пошел.

– Товарищ капитан, – с улыбкой кивнул он.

– Товарищ майор, – козырнул я в ответ. – Вы чего здесь?