Другая земля – другая война. Суть‑то в виде необходимости навязать политическую волю «партнерам» посредством вооруженных людей не меняется, но в таких горах мне еще этим заниматься не приходилось. Я знал, чего стоят степи, крымские горы и прочее. Знал, как с ними работать. Здесь… Здесь разберемся.

Обстановка не секрет ни для кого – политруки регулярно рассказывают личному составу, где он и за что воюет. Пока мы с мужиками партизанили, немец на Кавказе пер вовсю, к критически важной цели – к нефти. Будучи пришельцем из будущего, я знаю, что нефти немцы не видать, но будучи бойцом РККА, я знаю и иное – не сам по себе немец зубы обломает, нам придется помочь ему это сделать.

Грозный и Баку – главные точки, без которых не ездит техника и не летают самолеты. Немец рвался сюда через перевалы и вдоль Терека. Говорят, что Гитлер так своим и заявлял – не возьмем, мол, нефть – проиграем войну. Как следствие, Рейх гнал сюда отборные части. С компромиссом, конечно, чтобы совсем другие направления не ослаблять, но здесь уже наслышаны о специально обученных горных егерях, которые уже успели попробовать себя в реальном деле в Альпах.

Где‑то там, далеко на западе, егеря влезли на двуглавый Эльбрус и воткнули там свой флаг. А по равнинам, в долинах, немец шел танками, ломясь в Орджоникидзе. Там – главный, бронированный удар, а здесь, где дорог почти нет и быть не может, война будет немного честнее, между двуногими, которым предстоит потягаться волей, выучкой и правотой.

Меня‑то зловещий флер «Эдельвейса» не пугает – видели мы армейские понты, видели разгоны в Интернете, сталкивались с некоторым превосходством в снаряге, но суть не менялась никогда – если работаешь правильно, регалии и репутация отдельных вражеских подразделений на картину не влияют.

Ну мужики поддаются. Не до уровня, когда хочется поднять лапки и добровольно переместиться в концлагерь, а как любому мифу всегда поддаются те, кому с этим мифом неизбежно придется столкнуться. Страха как будто нет, но повышенная концентрация озвучиваемой удали и шуток говорит о многом. Здесь ничего не поделаешь – остается лишь ждать, пока мы впервые прикопаем в горах немножко «эдельвейсов» и поймем, что и этот враг нам по силам.

Красная армия – организм живой, способный учиться и меняться. Против егерей обычная пехота много не навоюет, поэтому командование спешно разворачивает специальные, горные подразделения. Получается как всегда и везде – медленно, с косяками, но верно. Люди с горным опытом – даже не совсем подходящим крымским – здесь в цене, поэтому я совсем не удивился, когда меня и мою группу определили в отдельную разведроту 275‑й стрелковой дивизии, обороняющей подступы к Орджоникидзе в рядах девятой армии. Армия будет стоять, держать и может быть тактически маневрировать, а мы – ходить по горам, смотреть, слушать и может быть уничтожать егерей. Подходит.

В расположение нас везли долго и медленно – узкие горные дороги были забиты войсками, техникой, обозами и другим, и эти огромные людские реки текли с фронта в тыл и обратно. Наша полуторка надолго застревала в пробках и время от времени съезжала с дороги в кармашки и на обочины, порой буквально прижимаясь к скале, чтобы пропустить по тесной дороге очередной поток.

Расположение роты нашлось в горном селении – вернее, в том, что от него осталось: несколько каменных саклей, прилепившихся к склону над ущельем, да землянки, отрытые вокруг. Место было укромное, прикрытое горами от немецкой авиации, с хорошим обзором на подходы.

Нас встретил командир роты, кавказец лет под пятьдесят, кряжистый и с обветренным до черноты лицом, на котором белели тронутые сединой усы. Глаза его смотрели внимательно и с ироничным прищуром бывалого человека. Форма сидела на нем ладно, а держался командир вполне по‑хозяйски.

– Капитан Дзагоев, – представился он, протягивая мне руку. – Командир роты. А ты, стало быть, Сидорин. Наслышан.

Рукопожатие у него было сухое и крепкое, как корень.

– Старший лейтенант Сидорин, – кивнул я. – Поступаем с группой в ваше распоряжение.

Не отпуская руки, Дзагоев прищурился:

– Говорят, вы фельдмаршала немецкого на тот свет отправили. Правда‑нет?

– Особый отдел пока не решил, товарищ капитан, – улыбнулся я.

Посмеялись, капитан отпустил мою руку и принялся скручивать цигарку.

– Это правильно – начальству виднее, – иронично одобрил он. – Пока говорили – случайность. Хорошая случайность. У нас в горах говорят: барс не нарочно охотится, барс просто таким родился, – он лизнул цигарку, сунул в рот и окинул взглядом группу. – Твои, стало быть? Морские пехотинцы?

– Больше «пехотинцы», чем «морские», – скромно ответил я.

Мужики пофыркали.

– Битые, – оценил Дзагоев, и это прозвучало похвалой. – По глазам вижу – битые. Это хорошо. Битый битого издалека чует. У меня тут таких немного – больше зелень да охотники, причем – дуриком, из лесов дальневосточных, – ухмыльнулся. – Спрашивает первым делом – тигры‑то есть? У них там, на востоке, откуда‑то есть, оказывается, – он прикурил, затянулся, подумал. – Ну ладно, это после войны расскажу, если встретимся, а пока – будем работать, – он указал в сторону саклей. – Старшину найдете, на довольство поставит.

И, не слушая наше «так точно», командир ушел по своим делам.

Старшину мы отыскали у дальней сакли, под навесом, среди ящиков, мешков и бочек. Был он из той породы старшин, что держат роту покрепче иного командира: кряжистый, с прокуренными до желтизны усами, с цепким хозяйским глазом. Глаз этот разом пересчитал нас всех, прикинул, сколько уйдёт на нас пайка, и остался, кажется, недоволен.

– Кравчук, – буркнул он, не подавая руки, занятой замусоленной ведомостью. – Старшина роты. Сидорин, что ли? Говорили про вас, – он оглядел группу, задержался на трофейном оружии. – Битые. Это хорошо. Битый – он бережёный, лишнего не клянчит. Ставлю на котловое. Оружие, припас – после доложите, чего и сколько, под запись. Тут вам не лес, тут учёт.

Кравчук разместил нас в крайней сакле – тесно, но под крышей, с очагом. После крымских пещер, щелей и сырых землянок это были почти хоромы. Накормили из ротного котла, и накормили хорошо: всё ж таки часть регулярная, со снабжением, хоть и горным, трудным, по узким дорогам. Мои размещались, обживались, шутили – полные желудки, отдых, безопасность, свои вокруг – все это не могло не внушить давно не посещавшей нас уверенности в завтрашнем дне.

А с утра началась учеба – я ее про себя обозвал «интенсивом по войне на Кавказе». Опыт у страны колоссальный, многовековой, и, как бы ни изменилась страна после Революции, корни уходят в недра Империи.

Инструкторов было двое, но профильный – один. Лейтенант Зимин был молод, года двадцать три, с еще не успевшим обветриться и загореть в горах лицом. Планшет набит свежими, пахнущими типографской краской методичками. Прибыл к нам почти напрямую из училища для подготовки горных инструкторов. Теоретик, «пороху не нюхал», но теоретический базис обязательно нужен всегда – хотя бы чтобы не изобретать раз за разом велосипед с нуля.

Зимин вооружен новейшими теоретическими наработками Красной армии, а делиться с нами мудростью более качественно и приближенно к реальности помогает сам Дзагоев. Зимин – теоретик, капитан – практик, и вместе они являли собой отличную связку.

Зимин начал с азов – прикрепил на стену небольшие листочки с таблицами и принялся рассказывать как нужно держать дистанцию на подъеме, как ставить ногу на осыпи, как не забывать смотреть вниз, и в какой‑то момент Калюжный не выдержал:

– Товарищ лейтенант, а нельзя сразу к делу? Ходить все умеют, иначе тут не сидели бы.

Зимин запнулся, порозовел. Оглядел нас – загорелые битые морды, сложенные в пирамидку у входа трофейные стволы и, надо отдать ему должное, сообразил быстро.

– Хорошо, – кивнул он. – Тогда азбуку пропустим. Пойдёте по сокращённой. Но кое‑что вам, товарищи севастопольцы, всё равно внове будет. Крым – это не Кавказ.