– Красиво, – выдохнул Лёва, и в голосе его было профессиональное удовлетворение мастера. – Ах, красиво легло. Год чинить.

Эшелон ещё кувыркался под откос, ещё что‑то рушилось и лопалось, а из уцелевших задних вагонов уже посыпалась охрана – немцы, ехавшие при составе, ошалевшие, но живые, открывшие беспорядочную пальбу в темноту.

– Огонь! – скомандовал Пантелеев, и мы ударили.

По выскакивающим из вагонов немцам хлестнули с гребня оврага из всего, что было. Растерянных, не понимающих в темноте, откуда бьют, охранников выкашивало быстро. Кто‑то отстреливался, кто‑то залёг под вагонами, но дело было сделано, эшелон лежал под откосом, и нам оставалось только подавить охрану и уходить.

– Уходим! – крикнул Пантелеев, когда пальба со стороны эшелона стала захлёбываться. – Дело сделано! Отходим к лесу, пока со станции не нагрянули! Быстро!

Мы начали отход – организованно, прикрывая друг друга и унося с собой словившего пулю в плечо партизана Петрова. Отходили к ближнему перелеску, за которым начинался путь к горам, к спасительным горам, где немцу нас не достать.

Мотопехота нагрянула, когда мы ещё толком не оторвались – несколько грузовиков вылетели из‑за поворота со стороны станции, и с них посыпались солдаты, сходу развернувшись в цепь и отрезая нас от перелеска.

– Ложись! – заорал Пантелеев. – Огонь!!!

Мы залегли и встретили их огнём. Наша позиция была намного лучше: немцы спешивались на открытое место, не зная толком, где мы, а мы били из темноты и успев заранее приготовиться. Три с хвостиком десятка злых, хронически голодных, опытных, при пулемёте партизан – это сила, и мотопехоту мы перемололи быстро. Положили большую часть прямо на спешивании, уцелевшие откатились, залегли, и завязалась перестрелка, но напор был сломлен.

– Отходим, пока не очухались! – командовал Пантелеев. – По отделениям, прикрывая! Не задерживаться!

Мы стали аккуратно уходить, а мотопехота, потеряв две трети состава, наседать не рвалась, залегла вяло отстреливаясь и ждала подкреплений. Мы отползли, оторвались, ушли в перелесок.

Едва выдохнули и обменялись парой нервных шуток, поняли, что недооценили немцев. Пока мотопехота вязала нас боем у эшелона, со станции – или ещё откуда – выдвинулось второе подкрепление, посерьёзнее. Вышло не туда, где нас уже не было, а наперехват – просчитали наш отход, суки, и встали на пути, возле проселочной дороги, через которую шел путь к предгорью.

На дорогу мы вывалились плохо, под шквальный огонь засевших и сверху, и снизу, в канавах, немцев. Передние наши попадали сразу, скошенные пулемётом и кинжальным огнём из кювета. Мы залегли, вжались в землю, и пули шли над нами сплошным потоком, не давая поднять головы.

– Пулемёт! Пулемёт сверху бьёт! – орал кто‑то. – Не подняться!

Этот пулемёт на пригорке был главной бедой. Пока он бил с высоты, во фланг, мы были прижаты намертво, и каждая секунда стоила нам людей.

Я перекатился за кочку, что давала хоть какое‑то укрытие, вскинул снайперку, поймал в оптику пригорок. Двое – пулемётчик и второй номер, подающий ленту. Пулемётчик бил длинными, я видел его в окуляр – прижавшегося к прикладу, дёргающегося в такт отдаче. Поймал, выждал, повёл, нажал. Пулемётчик ткнулся в свой пулемёт и сполз. Второй номер на миг растерялся, дёрнулся было к пулемёту, перехватить, и я снял его вторым выстрелом, прежде чем он лёг за гашетку. Пулемёт на пригорке замолчал.

– Готов пулемёт! Поднимайся, бей! – заорал Пантелеев, и, освободившись от фланкирующего огня, мы поднялись и ударили по засевшим у дороги уже всерьёз.

Перехват обошелся нам дорого – в дополнение к погибшим в первые секунды добавилось трое отрядных. Дальше, поднимаясь в атаку, я увидел, как из канавы выбрался Жердяй, рванулся вперед, попал под очередь из кювета, и его сложило, переломило пополам, как ту жердь, от которой пошло его прозвище. Он упал и не встал, и это царапнуло – так и не успели стать по‑настоящему своими.

Засевших у дороги немцев мы добили – поднявшись, навалившись, выбив из кювета гранатами. По освободившейся дороге ломанулись к горам и услышали с той же стороны подкрепление. Тяжёлый, лязгающий звук, который ни с чем не спутаешь.

– Броня! – крикнул кто‑то. – Броневик идёт!

Из‑за поворота просёлка выполз классический полугусеничный, полуколесный транспортер с пулеметом. «Ганомаг». За ним, обтекая по сторонам, шли три мотоцикла с колясками и пулеметами.

Против брони у нас не было ничего. Полугусеничник пёр на нас, поводя пулемётом, пулемёт бил длинными, а мотоциклы расходились по флангам.

– В горы! Уходим в горы, броня туда не пойдёт! – заорал я, перекрывая грохот. – Не залегать! Залегли – раздавит! Бегом, не стоять!!!

Это был единственный шанс – не принимать бой с бронёй на открытом пространстве, где она нас передавит и перестреляет, а рвать в предгорье, в холмы, в камни, куда полугусеничнику не залезть. Останавливаться было нельзя ни на секунду – кто залегал, того доставал пулемёт броневика или мотоциклисты. Только бежать, только вперёд, к спасительным склонам.

Мы бежали, броневик бил нам вслед, мотоциклы наседали с флангов, паля из пулемётов и автоматов, а мы огрызались на бегу, разворачиваясь, давая очереди, отгоняя мотоциклистов. Один мотоцикл завалили – Гурьев с кем‑то из партизан срезали седока и пулемётчика, мотоцикл клюнул носом, перевернулся. Но броневик пёр, пули бессильно чиркали по щиткам, а пулемёт его собирал свою страшную жатву.

Пантелеев засел за камнем и пытался бить по смотровым щелям броневика, мотоциклистам и вообще занимался самым не командирским делом на свете – прикрывал отход, как когда‑то прикрыли его святой мужик Бережной и рано постаревший капитан Кравченко. Я кричал ему – уходи, лейтенант, уходи, не геройствуй, но он то ли не слышал в грохоте, то ли отдал себе последний приказ. Полугусеничник довернул пулемёт, прошёлся по его укрытию длинной очередью, и Пантелеев замолчал.

Мы были уже почти у склонов, почти ушли, когда чья‑то автоматная очередь с дороги прошлась по кустам и камням, и бежавший рядом Колька вскрикнул и покатился по земле. Я подскочил – нога. Выше колена, в мясо, и между пальцев пацана сочилось. Не артерия.

– Командир… нога… брось…

Я на долю секунды прикрыл глаза. Нельзя его тащить – немцы всерьез за нас взялись, неизвестно, сколько придется бежать, и из‑за Кольки мы замедлимся. Вся группа полечь может.

– Хер с ним, – с этим древним заклинанием я опустился над Колькой, снимая с него ремень. – Гурьев! Помогай!

Мы перетянули ногу, подхватили ногу и устремились за успевшим уйти отрядом. Как ни странно, догоняли – Гурьев здоровый, я – выносливый, а Колька – худющий. Он стонал, висел на нас, пытался помогать здоровой ногой, пока раненая волочилась, а мы тащили, пока за спиной бессильно ревел броневик, а над головами свистели пули.

Дотащили – через предгорье, в горы, под прикрытие крутых склонов, камней и «зеленки». Немцы за нами не полезли, и правильно сделали – здесь уже наша территория, и врагу придется крепко умыться кровью.

Не хуже нас этой ночью.

К базе мы добрались на вторые сутки – измотанные, израненные, потерявшие половину того задора, с каким уходили на дело. Кольку дотащили по очереди, соорудив из жердей и плащ‑палаток волокушу, когда погоня отстало и стало можно. Рана была плохая, но не смертельная – пуля прошла мякоть бедра навылет, не задев кость, и фельдшерица, осмотрев, сказала, что выходит, если не загноится.

Повезло.

Пересчитав нас, Назаров помрачнел. Одиннадцать его старых подчиненных не вернулось, среди них – Жердяй и Пантелеев. Последний – чуть ли не единственный командир, если не считать самого Назарова.

– Эшелон в хлам, дорогу разнесло качественно, – устало докладывал я ему на правах старшего по званию. – Надолго закрыта, там пока старый состав утащишь – уже с пару недель пройдет. Задача выполнена, товарищ майор.

Назаров попросил доложить подробно, и я рассказал – о подрыве, серии боев, потерях и Пантелееве.