– Трое! Один в кювет свалился, ты его не считал, а он был!

И пошло. Каждый норовил ввернуть своё, счёт убитых немцев рос с каждым рассказом, мотоциклисты множились, а грузовики горели всё ярче. Гурьев слушал‑слушал, а потом, не утерпев, тоже встрял:

– Это что. Мы давеча комендатуру хлопнули, и в подвале нашли сапера нашего. Он, – улыбнулся. – Драпать просто так не захотел, ящик прихватил, а в нем – взрывчатка. Мы прямо оттуда крюк по пути к лагерю заложили и целый мост снесли.

– Тю‑ю, – отмахнулся Ковров. – Нашли чем удивить! У нас этих мостов…

Послушали еще немного «хозяйских» баек, и в этот раз не выдержал Колька:

– А ты, Жирдяй, чего молчишь? Тоже небось роту положил?

– Не Жирдяй, а Жердяй, – вскинулся долговязый, и я увидел, что задело его по‑настоящему. – Жердяй, понял? От жерди, что длинный. А не от жира. Жира на мне отродясь не было, гляди, – он хлопнул себя по тощему боку. – А кто Жирдяем дразнит, тому в ухо.

– Да ладно, ладно, – пошёл на попятный Колька. – Жердяй так Жердяй. Чего сразу в ухо?

– А того, – проворчал Жердяй, но отмяк. – Привязалось с детства это «жир», глаза б мои не глядели. Хоть бы раз кто по‑человечески выговорил.

Я слушал всё это вполуха, со стороны, не лез, но отмечал, как мои и «хозяева» потихоньку сходятся, притираются друг к дружке. Народ оказался нормальный, свой, и я уже понимал, что приживёмся. Грызня грызнёй, похвальба похвальбой, а в деле это были битые, надёжные мужики.

Когда ливень приутих, Пантелеев поднял всех, и мы пошли дальше, к дороге. Место для засады Пантелеев выбрал толково – на дороге, в том месте, где она сужалась между склоном и обрывом, классическое место, я бы и сам такое выбрал. Расставил людей по склону, нарезал сектора, и тут я отметил, что делает он это грамотно, по уму, не хуже меня. Нам, моей четверке, достался участок с краю – простреливать дорогу на выходе из теснины.

– Работаете по своему сектору, – инструктировал Пантелеев. – Чужой не трогать, а то побьём друг друга. По моему сигналу. И вот что, севастопольцы, запомните накрепко, это тут главное.

Он понизил голос и посмотрел мне в глаза:

– После первого выстрела у нас минут десять, не больше. Бьём колонну, валим всё, что в секторе, хватаем с убитых, что успеем – и уходим. Через десять минут, край пятнадцать, по этому квадрату ударит немецкая артиллерия. Усвоил?

– Усвоил, – ответил я.

И усвоил крепко, потому что под артиллерией оказаться не хочется.

Колонна показалась к полудню – несколько грузовиков и легковушка, охранение на мотоциклах. Шла не торопясь, но стрелки держали оружие наготове, а охранение отчаянно крутило головами, высматривая угрозу. Втянулась в теснину.

– Огонь, – негромко скомандовал Пантелеев, и склон взорвался.

Мы работали по своему сектору, чисто, дисциплинированно, не залезая в чужие, как велено. Я снял водителя замыкающего грузовика – снайперка снова была при патронах, и работала как надо – потом ещё одного, выскочившего из кабины. Колька с Хасановым и Гурьевым держали свой кусок дороги, били прицельно, без суеты, но с некоторыми нервами – немцы были готовы к такому, поэтому орали, метались и стреляли длинными очередями в нашу сторону, но ландшафт и наши позиции не оставили им и шанса.

Колонну раскатали быстро – минуты за три. Партизаны были опытные, злые, дело знали, а внезапность довершила. Грузовики встали, кто горел, кто ткнулся в скалу, немцы метались, падали под перекрёстным.

– Собираем! – рявкнул Пантелеев, едва стихло. – Быстро! Время пошло! Оружие, патроны, жратву хватай! Бегом, бегом!

Наша четверка ничуть не проигрывала партизанам в скорости, с которой мы сбежали к дороге и начали хватать все, что плохо лежит. Автоматы, подсумки, ящики из грузовиков, пулемет с мотоцикла, с офицеров – планшеты, и тут же отскакивали, не задерживаясь ни на секунду. Жердяй с Кадушкой работали слаженно, как одна машина, – один хватал, другой принимал, и оба не переставали зыркать на часы, что были у Пантелеева.

– Севастопольцы, не спать! – орал Пантелеев. – Бегом! Семь минут!

Зря орет – мы тоже не пальцем деланы, и навык экспресс‑сбора трофеев у нас один из самых наработанных.

Мы нагребли, сколько успели – оружие, патроны, какие‑то ящики – и Пантелеев прервал приятный и интересный процесс:

– Уходим! Всё! Бросай остальное! Бегом наверх, в лес, живо!!!

Мы кинулись вверх по склону, в лес, нагруженные трофеями, и я всё оглядывался на брошенную колонну, где осталось еще очень много вкусного, но Пантелеев гнал, а я гнал своих, потому что не верить опытному человеку как правило вредно.

Едва мы поднялись по склону и углубились в лес, сзади завыло. Артиллерия накрыла дорогу, теснину, разбитую колонну – весь тот квадрат, где мы только что были. Залп за залпом, тяжёлые разрывы вспахивали землю там, где минуту назад мы собирали трофеи. Снарядов немец не жалел – своих все равно уже не вернешь, но может получится накрыть партизан или хотя бы показать, что такие проделки не останутся без внимания.

– Во, видали? – оскалился Жердяй, тяжело дыша, кивая назад, где грохотало. – Это вам не в горах вольничать. Тут чуть зазевался – и привет. Учитесь, севастопольцы.

– Учимся, – вполне искренне ответил я. – Дельная наука. Спасибо, что предупредили.

Жердяй глянул на меня – думал, видать, что я огрызнусь, а я не огрызнулся – и отвел глаза, буркнув:

– Да чё там, свои же. Не упредить – грех.

Мы уходили дальше, слушая свист и грохот снарядов и по мере надобности укрываясь за камнями. Немцы били по площадям, постепенно уходя от дороги и накрывая горы. Я бы на их месте сразу бил подальше, по потенциальным путям отступления, но лучше порадуюсь тому, что они так не делают. Пока я радовался, спрятавшись за камнем, грохнуло поближе. Осколки засвистели во все стороны, выбивая каменную крошку и срезая ветви деревьев.

– А‑а‑а!!! – раздался крик боли справа.

Оценив обстановку – вроде не свистит пока больше – я выбрался и пошел на крик. Зацепило Коврова – осколок прошел выше локтя, почти срезав руку, которая осталась висеть на одной посеченной кости. Мужики уже накладывали жгут, обильно пачкаясь льющей из раны кровью.

Не повезло.

– Рука, – хрипел Ковров, белый, глядя на своё развороченное предплечье.

Весь его недавний задор, вся похвальба про конвой слетели разом – остался напуганный мальчишка двадцати двух лет.

– Рука, мужики…

Не будет больше у Коврова руки – такие раны и в мое время вылечить было сложно, а здесь, в горах, силами одной фельдшерицы, невозможно.

Ковров терпел жгут и перевязку, сжав зубы, постанывал, ему вкололи что‑то из трофейной аптечки, и мы пошли дальше – снарядов больше не слышно, но идти надо по‑любому. Через пяток минут то ли укол подействовал, то ли шок с отходняком сработали, но Ковров рассмеялся, растянув бледные губы и хрипло, громко заорал:

– Повезло‑то как, мужики. А?

– Чего ж повезло? – не понял Гурьев.

– Руку, – кивнул Ковров. – А не ногу. Руку оттяпают – а я на двух ногах. Хожу. Бегаю. От облавы уйду, в лес уйду. А была б нога – всё, кранты. Безногий в горах – покойник, обуза. С ногой бы вы меня тащили, а потом бросили, как миленькие, и правильно бы сделали. А так – сам уйду, на своих двоих. Рука – тьфу. Повезло.

Страшная, но правдивая арифметика. Такое вот везение, и хрен с ним поспоришь.

– Повезло! – хлопнул Коврова по плечу здоровой руки Пантелеев. – Как есть повезло! Держись, мужик – война кончится, орден получишь!

Ноги у Коврова были целы, но кровопотеря, шок и укол плохая смесь – он начал замедляться, спотыкаться и засыпать на ходу. Мы помогали ему идти по очереди, сменяясь наравне со «старожилами».

К базе вышли затемно, отдали Коврова фельдшерице, и та, поглядев, только головой покачала: руку придётся отнимать, чем тут же и занялась, благо раненный надежно вырубился от продукта немецкой химической промышленности.

Глаза у Кадушки были на мокром месте – он дольше всех в пути тащил Коврова, а когда не тащил, шел рядом, приговаривая: