– А держат там кого? – спросил я. – Арестованных, пленных?

– Держат, – кивнул Карапет. – В подвале – притащили на днях кого‑то. Ждут этапа, повезут в Симферополь, в лагерь.

Я слушал и в голове уже складывал картинку. Десяток немцев, расслабленных, спящих по ночам в зачищенном тылу. Двое‑трое сонных часовых. Каменный дом на отшибе. Подвал с пленными. Склад – а в комендатуре всегда склад, оружие, припасы, конфискат. Надо брать.

– Мужики, – сказал я, оглядев своих. – Слыхали?

– Слыхали! – Калюжный аж подался вперёд, глаза горели – и от шнапса, и от Карапетова рассказа про Андроника. – Командир, да чего тут думать! Наведаемся! Покошмарим гадов, наших вызволим! За всё!

– За всё! – подхватил Гурьев, и остальные загудели, распаляясь, сытые, выпившие, злые после рассказа про карателя, готовые идти куда угодно хоть сейчас.

Я молча протянул руку, взял со стола недопитую бутыль шнапса и початую флягу и убрал в мешок.

Энтузиазм снизился примерно вдвое.

– Трезвеем, мужики, – приказал я.

– Эх. А так душевно шло, – расстроился Калюжный.

– Карапет, поможешь подойти? Тропами, чтоб незаметно?

– Помогу, – кивнул старик. – Доведу до посёлка, покажу дом. Дальше уж сами. Я в кровь не лезу, дорогой, стар я кровь лить. Но довести – доведу.

Весь следующий день мы готовились – спали, отъедались, чистили оружие, и я гонял своих по плану, пока не вбил в каждого, кому куда и что делать. Под вечер Карапет повёл нас тропами к посёлку.

Подобравшись в темноте, я осмотрел комендатуру. Всё было так, как сказал старик: каменный дом на отшибе, светятся два окна, над крыльцом – фонарь. Часовой у входа – один, бродит туда‑сюда, винтовка на ремне за спиной, цигарка в зубах. Второго я нашёл с торца, у сарая – стоял, привалившись к стене и кажется, дремал. Третьего не было видно – может, и не было, может, внутри. Из трубы дымок, в одном окне движение – не спят ещё несколько человек. Остальные, надо думать, дрыхнут.

Я вернулся к своим – в овражке неподалеку залегли.

– Значит так, – зашептал я. – Делаем тихо, пока можно. Громко – в крайнем случае, когда уже обнаружат. Если громко – сразу драпаем, нету цели героически помереть. Каждый выстрел тут – это шум на весь посёлок, набегут. Поэтому первую половину работаем ножами и руками. Часовых снимаем тихо. Я беру того, что у входа. Хасанов – того, что у сарая. Калюжный, Гурьев – со мной, страхуете и работаете по тем, кто внутри бодрствует, желательно – тихо. Помним тренировки по метанию ножей?

Мужики кивнули, но не хотелось бы до этого доводить.

– Колька, Степан – в оцеплении, никого не выпускать, но не стрелять без команды. Товарищ политрук, на вас потенциальные проблемы с пленным.

Мальцев кивнул и размял руку, готовясь давать пощечины.

– Всё, мужики. Как мышки.

Подобравшись к курящему часовому, я достал нож Гарика, приподнялся, сделал пару шагов на полусогнутых, резко ускорился и зажал немцу рот, вонзив нож в спину на всю глубину. Тело забилось, кровь побежала по руке, дальше – судороги, и часовой обмяк. Я опустил тело. Ручеек крови добрался до цигарки, и она с шипением погасла. В ту же минуту от сарая бесшумной тенью вернулся Хасанов, кивнул – его готов.

Я быстро прошмыгнул к окну – в комнате двое немцев при свете лампы резались в карты. Один – лицом к двери, другой – спиной. Я показал жестами – один со мной, двое – через окно.

– Быстро! – жестом и губами добавил я.

Взяв трофейный штык‑нож наизготовку в правую, а нож Гарика – в левую, я ворвался в комнату и бросил нож в дальнего немца, ломанувшись следом и краем глаза отметив, что Хасанов уже занимается тем, что сидел спиной. Попал в плечо, немец начал орать, но я прервал крик, вонзив нож в горло. Мешком плюхнувшийся через подоконник Петро не понадобился.

Быстро собрали патроны, навесили «маузер» на Гурьева и тихо пошли дальше. В соседней комнате, из которой в подвал вела дверь, дремал сидящий на табуретке немец‑часовой. Не дав ему проснуться, мы начали спускаться. Снизу лестницы раздался громкий окрик на немецком, в пятне света внизу появился солдат. Он наставил на нас винтовку, и я понял, что если прямо сейчас не отвечу ему правильно, он выстрелит. За неимением паролей, отзывов и в целом языка в голове мне пришлось выхватить трофейный парабеллум, выстрелить в часового дважды и мощным прыжком выпрыгнув в подвал, пропустив над собой винтовочный выстрел и огрызнувшись в ответ.

– Сука! – выругался я, поднимаясь с пола. – Двоим залечь наверху, поглядывать за отходом!

Почти одновременно снаружи раздались выстрелы – Колька со Степаном, оцепление, отработали по тем, кто услышал выстрелы и решил прийти проверить в чем дело.

Вдоль правой стены подвала тянулись стеллажи, вдоль левой стояли мешки и ящики, а, левый угол перегорожен дощатой клеткой. В ней – худой мужик в оборванной форме:

– Свои, чтоли? – хрипло спросил он, слепо щура глаза.

– Свои, – ответил я и рукояткой пистолета снес щеколду. – Выходи.

Мужики тем временем старались успеть собрать побольше трофеев. Пленный вышел, сместился к мертвому часовому, похлопал по карманам и выпрямился, надевая на лицо круглые, перемотанные бечевкой, очки.

– Все, хорош! – поторопил я мужиков. – Наверх! – указал направление пленному.

– Соль, командир! – пробежал мимо меня Гурьев с мешком на плече.

Соль это хорошо – не только зайцев приправлять, а еще и обменный фонд: селянам без соли плохо. Опередив пленного, я вбежал по лестнице и по пути на улицу сгреб все бумаги, показавшиеся важными.

– Все, хорош! – отметил выбежавшего из подвала с мешком Калюжного. – Уходим! В темпе!

– Взрывчатка! – вдруг заявил пленный, ломанувшись в подвал.

– Десять секунд! – выдал я ему вслед.

Он вернулся через девять, с небольшим ящиком в руках. Я подхватил за вторую ручку, бойцы к этому времени успели покинуть комендатуру, и мы с пленным к ним присоединились.

Мы уходили в горный лес, сгибаясь под тяжестью трофеев, а за нашими спинами орали на немецком, пускали в небо сигнальные ракеты и готовились огрести от командования за такой эпичный косяк.

Погоню отрезала первая же растяжка, которую я оставил за нами – побоялись дальше лезть, и правильно сделали. Прошагав без остановки часа полтора, мы устроили привал в ложбинке, опустошив фляги за один присест. Ноги гудели, потряхивало от остатков адреналина.

– Че набрали‑то? – спросил я бойцов.

Набрали изрядно – помимо мешка соли, имелись табак, мыло, пара немецких аптечек, спички и конечно же консервы с галетами. Отдельно – содержимое из ящика с трофеями, пара пачек наших патронов. Отлично, есть чем подкормить снайперку.

Пока мужики вскрывали консервы и мерились «уловом», я просмотрел бумаги. Большую часть – в утиль, но чистые бланки, пропуска, аусвайсы и прочую макулатуру оставил. Задумчиво покрутив в руках печать комендатуры, выбросил – воспользоваться не получится, потому что спалились. Отправил бумаги в тот же мешок, где лежало несколько комплектов немецкой формы – под Одессой пригодилось, может и здесь сгодится?

Пленный тем временем знакомился с бойцами:

– Лев. Лёва. До войны проектировал мосты, а с войной поменял специальность на сапёра.

Сапер – это хорошо. Особенно такой, кто за собой в трудной ситуации взрывчатку тащит и не бросает.

– Тоже мне улов – жид слепошарый, – буркнул Гурьев. – Куда он нам? Только в подвале сидеть и годится.

– Красноармеец Гурьев… – начал было Мальцев, но я махнул рукой, чтобы послушать ответ Льва.

Тот поправил очки и с иронией в голосе спросил:

– А скажи, мил человек, ты вот это «слепошарый» – это ты по злобе или по глупости? Я спрашиваю, чтоб знать, обижаться мне или пожалеть тебя.

Гурьев аж подпрыгнул. Развернулся, набычился – он привык, что от его слов втягивают голову, а тут ему отвечают, да ещё вопросом, да ещё с подковыркой, которую он не сразу и раскусил.

– Ты чего сказал, очкарик? – набычился он. – А ну повтори.