И Реваз. «Почаще пой, командир. Не умеешь – а пой. За меня».

Я петь не умел. Совсем, медведь на ухо наступил ещё в той жизни. Но Реваз велел, и я знал, что послушаю его. Не сейчас. Сейчас бы голос сорвался. Потом, когда отпустит. Если отпустит.

Степан, тихий ротный боец, которого я толком и не знал, подал вдруг голос из своего угла – впервые за весь день:

– А я никого тут близко не знал. Я ж из другой роты прибился, в последний день. – Он сказал это виновато, будто извинялся, что ему не по ком горевать так, как нам. – Но вы поминайте, поминайте. Я посижу. Послушаю. Хорошие, видать, мужики были.

– Хорошие, – сказал я. – Земля пухом героям. А нам – спать пора. Все, отбой, мужики.

В темноте еще долго кто‑то ворочался, кто‑то вздыхал, а Колька тихонько всхлипывал. Пускай.

Утром мы пошли дальше.

Идти было легче, чем вчера – не физически, морально, потому что выговорились, поплакали, поспали и убедились в том, что сами мы – живы. Так всегда: пока не выплачешь мёртвых, они давят, а помянешь по‑человечески – можно жить дальше. Грустно жить, горько, но – можно.

Жрать по‑прежнему было нечего. Гурьев нашёл кизил – ещё зелёный, кислятина, от которой сводило скулы и крутило живот, и мы грызли его, морщась. Воду находили в балках, хоть тут повезло: попалась парочка мелких, но чистых ручьев. У одного такого ручья мы наскоро ополоснулись – смыли с лиц и рук хоть верхний слой севастопольской копоти, грязи и засохшей крови, своей и чужой. Ручей был мелкий, меньше, чем по щиколотку, узкий, толком не помоешься, но и то была радость – почувствовать себя чуть менее похожим на порождение бездны. На яйлу, на голые плоскогорья наверху, я группу не пускал – там воды нет совсем, я это знал и вёл понизу, по лесистым склонам.

К исходу вторых суток народ снова начал сдавать. Помянуть‑то помянули, душу облегчили, а вот тело и дух точило другое – безнадёга. Севастополь пал, мы в чужих горах, в немецком тылу, без еды, почти без патронов, и куда идти, зачем идти – непонятно. Не геройский поход, а бегство в никуда. Политрук это почувствовал, как чувствовал всегда, и снова взялся за своё.

– Ничего, бойцы, – заговорил Мальцев на привале, и я слышал, что говорит он через силу, выскребая слова. – Главное – мы живы. Живой солдат – это… это боевая единица. А восемь живых солдат – это уже сила. Мы ещё… это самое. Мы ещё повоюем.

Получалось так же ужасно, как в первый раз. Слова выходили дохлые, бумажные, он сам это слышал и мучился, но молчать не мог, потому что работа у него такая – говорить. Долбил в одну точку, через силу, потому что верил: капля камень точит, и если повторять, что мы сила, мы рано или поздно поверим. Может, и точил. Может, мы и держались отчасти на его дохлых, через силу, словах – кто знает.

– Семён Игнатьич, – одернул Калюжный. – Ты бы поберёг себя. Силу‑то.

– Да я что, – смутился политрук. – Я для поднятия духа.

– Дух ты нам уже поднял, – буркнул Гурьев. – Аж в животе урчит от поднятого духа.

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

– Зато, – подал голос Колька. – Помирать будем грамотные. Политически подкованные.

– Тьфу на тебя, – сказал Мальцев. – Молодой, а каркаешь.

– Это я для поднятия духа, – парировал Колька, и тут уже хохотнули по‑настоящему.

Висельный юмор – тоже юмор. Шутили от бессилия, не зная что с ним еще делать. Кто‑то предложил съесть сапоги Калюжного – кожаные, флотские, «небось вкуснее кизила». Петро в ответ обещал съесть предложившего – «помягче».

Заночевав вторую ночь в балке, без костра и почти молча, мы побрели дальше. Лес густел, насколько это возможно в горах. Гурьев с самого утра приглядывался к нему, наклонялся над цепочками следов, не стеснялся трогать заячий помет, указывал нам на следы острых зубок там и тут и ворчал, что «жаль, не тайга – зверь другой, повадки другие, переучиваться надо». К вечеру он подошел ко мне:

– Командир. Заячьи тропы тут. Натоптано. Дай я силки поставлю на ночь. Бечёвка есть, проволочка с трофеев найдётся. Авось.

– Ставь, – сказал я. – Только тихо. Стрелять нельзя – звук тут разносится, нам только немцев на хвост посадить не хватало.

– Какое стрелять, – усмехнулся он. – Стрелять и дурак умеет, а мы – по‑умному.

Он поставил силки с вечера – петли на заячьих тропах, у самой земли, хитро, я и не углядел бы. А под утро принёс двух зайцев. Двух живых, тёплых, настоящих зайцев, которых вынул из петель и притащил за уши, довольный настолько, что куда там победившим в войне генералам.

– Во, – сказал он, бросив добычу к костру. – Жратва.

Я никогда не видел, чтобы восемь голодных мужиков смотрели на пару тощих весенних зайцев с таким обожанием. Свежевали и потрошили под руководством Гурьева. Соли не было ни щепоти. Жарили на прутьях над костром, который развели в балке, в ямке, чтобы не видно было. Жарили нетерпеливо, рвали с огня недожаренным, и оттого мясо вышло где сырое, где обугленное, без соли, жёсткое, но до умопомрачения вкусное. Самое вкусное, что я ел в обеих жизнях. Мужики жевали обжигаясь и отдуваясь, молча, сосредоточенно, обгладывая кости дочиста, и на лицах был чистый восторг.

– Гурьев, – сказал Калюжный с набитым ртом, торжественно. – Я тебя, сибиряк, до конца войны любить буду. И после.

– Да ладно, – засмущался охотник. – Зайцы. Делов‑то.

– Не скажи, – возразил Мальцев, и голос у него впервые за три дня окреп, потому что сытый политрук – это совсем другой политрук. – Это, товарищи, наглядный урок. Что значит человек на своём месте. Гурьев нас сегодня…

– Семён Игнатьич, – перебил Гурьев. – Не порть. Дай пожрать спокойно.

– Молчу, – сказал Мальцев.

И, что характерно, замолчал.

После зайцев мир стал чуть менее похож на яму. Голод не ушёл – двое зайцев на восьмерых это не еда, это насмешка, дразнилка для желудка, но нам сейчас больше и нельзя. Главное – даже не мясо, а то, что в горах жратва все‑таки есть. А раз есть, значит не помрем.

– Ладно, – сказал я, когда обглодали последнюю кость. – Пожрали – теперь думать. Зайцами сыты не будем, их на всех не напасёшься. Нужна настоящая еда. И патроны. И то и другое – у немца. Значит, пойду посмотрю, где немца удобнее пощупать. Равиль, ложись. Федь, дежуришь первым. Утром мы с Равилем уйдем на разведку, а вы постарайтесь еще кого‑нибудь зажарить.

Следующий день мы с Хасановым лазили по округе, осторожно, не высовываясь на открытое пространство, и я приглядывался к местности глазами, которыми привык смотреть в другой жизни: где дороги, где они сужаются, где удобно бить, где уходить. Нашел.

Внизу, в долине, шла дорога – не шоссе, грунтовка, но наезженная. По ней ходили немцы. Не колоннами – мелкими группами, машинами, обозами. Тыл. Глубокий, спокойный немецкий тыл, где фронт ушёл далеко вперёд, где Севастополь взят, где партизан в этом районе отродясь не водилось, а нас, вышедших из‑под земли там, где никто не видел щели, тут не ждал вообще никто. Немцы ездили расслабленно. Не таясь. Как у себя дома.

– Богато живут, – прошептал Хасанов, глядя сверху, как внизу пылит грузовик. – Жратва там. Бензин. Патроны.

– Там всё, – сказал я. – Вопрос, как взять и не лечь всем.

Выбрали место. Поворот в теснине – дорога входила между скальным выступом и обрывистым склоном, машины там сбрасывали скорость, разворачиваться и удирать им было некуда, а нам сверху – удобно бить и удобно уходить в лес. Классическое место для засады, хоть сейчас в учебники.

Вернулись к своим, и я объяснил.

– Слушайте сюда. Голодными мы долго не протянем, патроны на исходе, так что выбора нет – будем брать немца на дороге. Тут вам не Севастополь, тут мы охотники, а не дичь. Делаем так. Бьём малую группу – одну‑две машины, не больше, на колонну не лезем. Бьём из засады, сверху, в упор, первым же залпом – по водителям и по тем, кто при оружии. Главное – первые секунды. Кто не растеряется в первые секунды, тот и живой. Понятно?