В какой‑то момент наш участок просто кончился. Не было драматичного прорыва, не было последнего рубежа с трепещущим на ветру посеченным знаменем – просто однажды утром выяснилось, что соседей слева больше нет: там, где вчера стояла другая рота, теперь поселились немцы. Справа – то же самое. Серая река обтекала нас с обоих флангов. Еще час, и нас возьмут в кольцо, чтобы добить или отправить «освобождаться трудом». Освобождаться от бренной телесной оболочки.

Я слушал, как смолкает стрельба – слева, справа, дальше за спиной, и эта тишина была хуже той четырехдневной бомбардировки. Эта тишина отзывалась лицами бойцов и знакомыми до мельчайшей щелочки позициями, которые больше не наши. Линия давно развалилась на гаснущие очаги безнадежной обороны. Осада Севастополя заканчивалась.

– Отходим! Наза‑а‑ад!!! – донеслось слева‑сзади.

– Отходим!!! Наза‑а‑ад!!! – сипло, добивая сорванные днями команд связки, подхватил я.

Пригнувшись, пропустил над собой метивший в глаз немецкий штык, контрударом попал в сердце, со скрипом штыка о ребра высвободил винтовку с оставшимся в ней патроном прострелил горло снесшему Федьку с ног немцу. Прыгну вперед, за шкирку вздернул пацана на ноги, поджопником поторопил пробежавшего мимо Кольку и бросился вдоль скалы к спасительной щели, доверив Хасанову замыкать – на полусогнутых убегая с нами, он успевал огрызаться назад из трофейного «маузера».

– Суки‑и‑и!!! – орал Калюжный, подбегая к щели с другой стороны.

Я перепрыгнул через труп Кириченко – командир первого взвода лежал лицом на бруствере, белые волосы под фуражкой заляпаны кровью. Дальше перепрыгнул через пару бойцов и увидел стоящего у входа в катакомбы Бережного – взъерошенный, худой, пошатывающийся от усталости старшина обосновался в укрепленном мешками «домике» рядом со входом. Перед ним – ППШ, и, полагаю, не пустой.

– Отходим!!! Все вни‑и‑из!!! – орал старшина.

Справа, привалившись к мешкам спиной, сидел худющий, серый от усталости, покрытый коркой крови, нагара и грязи ротный. Капитан – чуть больше месяца назад повысился. А теперь…

– Сидорин… – прохрипел он, подняв на меня взгляд.

Рука капитана прижимала к животу насквозь пропитанную кровью тряпку. У меня уже не было сил грустить и удивляться – всё, кончилась Чапаевская, снизу доверху.

– Я, – тяжело дыша, отозвался я, поджопником загнав Федьку в пещеру, у Кольке и Калюжному. – Пошел! – кивнул на пещеру Хасанову.

– Сидорин, выведи ребят, – медленно, тихо приказал капитан.

– Выведи! – подхватил старшина. – Хоть кого‑то выведи!

– Пошли, – позвал я Бережного. – Нечего держать уже.

– Я капитана не брошу! – ухмыльнулся тот. – Давай, пошел, контуженный!

Моргнув, я козырнул и забежал в пещеру. Почти сразу за спиной раздалась пара коротких очередей. Глаза привыкли к тусклому свету окопной свечки, и я быстро сосчитал всех, кто остался.

– О, и ты здесь, Семен Игнатьич, – нашел в себе силы подколоть политрука.

– Севастополь закончился, а личный состав, к счастью, нет, – ответил Мальцев неожиданно тихим, подавленным голосом.

Я моргнул.

– Идем, – велел я мужикам.

На карту этого сегмента катакомб мне смотреть не нужно – и так помню, куда нам. По пути я стирал метки – свои без сожалений, оставленные еще рукой Прохорова – с легкой горечью. Автомат Бережного снаружи принялся огрызаться чаще. Когда мы прошли с сотню метров, до нас донесся приглушенный поворотами и пещерами взрыв снаружи, и автомат замолчал.

Два фонаря на все двенадцать человек. Патроны – только те, что в винтовках и остатки в карманах. У Реваза на плече пулемет ДП. Треть диска патронов. Моральное состояние такое, что кроме тяжелого дыхания, тихих матов и слез иных звуков нет.

Я, Калюжный, Колька с Федькой, Хасанов, Гурьев, Реваз, политрук, Зотов и трое уцелевших бойцов роты. Двое – перевязаны и слабы, но не бросать же? Шли медленно. Раненые стонали, и звук в каменных кишках разносился жутко, отражался, множился, будто стонал сам камень.

Немцы, конечно, не захотели отпустить нас с миром. Сзади, в темноте, звучала надоевшая до боли немецкая речь, метались отсветы фонарей. Разок бахнуло – старшина не даром крепко‑накрепко запрещал соваться в свою пещеру, где кроме нескольких комплектов ХБ ничего не осталось.

– Гасите свет! – скомандовал я. – Один фонарь оставить, второй в карман. Догоняют – огрызаемся, бьём с колена, поодиночке, на вспышку. Патронов на донышке, поэтому аккуратно. И прячьтесь за поворотами, в лоб не лезьте.

– Толку‑то с этого? – спросил боец из роты. – Зачем вообще сюда полезли? Как крысы в лабиринте помрем теперь.

Раздался звук удара, следом – голос Реваза:

– Отставить, дорогой! Кто «помрет»? Никто не помрет! Шевели ногами!

Опьяненные взятием города, потерявшие за время осады тысячи друзей и знакомых, жаждущие мести и от этого неосторожные немцы разделились на группы и перли наугад, неплохо демаскируя себя фонарями и не стесняясь идти в полный рост. Нам пришлось переждать свистяще‑гремящее эхо длинной очереди из правого прохода штольни. Нам было нужно прямо, поэтому мы огрызнулись пятком одиночных на вспышки и фонари. Раздались крики боли и ругань на немецком, из прохода полетела еще одна длинная очередь, и сразу по ее завершению, под прикрытием одиночных выстрелов в сторону залегших немцев, мы перебежали «перекресток» и пошли дальше, время от времени повторяя такие перестрелки.

В одной из них достали Зотова – очередь хлестнула из‑за поворота, слепая, наугад, и нашла грудь Зотова. Веером. Зотова отбросило, он охнул и затих.

– Некогда! – одернул я бросившегося к нему политрука. – Дальше!!!

Уходили запутанными ходами, лазами, через обвал ползли на животе под нависшей плитой. Двое раненых, которых мы последние полчаса едва ли не несли, замолчали по дороге – я даже не сразу понял, что несём уже мёртвых. Оставили.

На привале, в каменном мешке, когда мы смогли оторваться от погони (временно, но и то хлеб), Колька подал голос – сел, привалился к стене, и в темноте его не видать, только голос:

– Командир. А давай к Инкерману. Там наши, там штольни большие. Целая армия засела, говорят. Сила. Чего нам по дырам мышами?

– Точно, – подхватил боец. – К своим. Вместе оно сподручнее.

Я зажмурился. Инкерман. Настоящий подземный город. Тысячи людей, которых немцы будут морить голодом, выкуривать дымом и травить газом. Твари.

– Нет, – ответил я. – К Инкерману не пойдём.

– Почему? – Колька аж привстал в темноте. – Там же наши, командир. Бросим?

– Туда не пробиться. Между нами и Инкерманом немцы – и сверху, и снизу. Поляжем по дороге.

– А если дойдём?

– А если дойдём, там будет еще хуже.

– Откуда ты знаешь, что хуже?

И вот тут я не ответил сразу. Потому что ответить было нечем – тем, что есть, не скажешь. Постоял в темноте, послушал, как капает вода с потолка.

– Коль, ты же не дурачок. Подумай – Инкерман это тупик. Со всех сторон окружен. И Инкерман – это большая проблема для немцев. Ты че думаешь, они туда вот так, дуриком, с автоматом наперевес сунутся? – указал за спину. – Хер там – они выходы и щели закупорят и начнут закачивать дым и газ ядовитый. Хочешь?

– Тем более! – подскочил с камешка Колька. – Их спасать надо!

– Спасением Инкермана займется командование и другие части, – влез политрук. – Василий Кузьмич, куда мы идем?

– К балкам. Там проходик есть, – ответил я. – Предположительно – незамеченный, потому что далеко, неудобно и кусты со всех сторон. Дальше – в горы будем пробираться. Дальше – к своим.

Через какое‑то время, когда мы уже двинулись дальше, далеко за спиной, сквозь толщу камня, прокатился гул. Глубокий, утробный, не похожий ни на обстрел, ни на бомбу – будто застонала сама земля и осела. Все замерли.

– Это чего? – шёпотом спросил Федька.

– Камень, – сказал я. – Обвал где‑то. Идём.

Соврал. Мальцев в узком месте поравнялся со мной, тронул за рукав, спросил одними губами, чтоб другие не слышали: