Под землёй был другой мир. Тишина – плотная, ватная, с тихим стуком капели с потолка и наши шаги. Воздух сырой, холодный, пах камнем и плесенью. Своды то поднимались высоко, теряясь в темноте, то опускались так, что приходилось сгибаться в три погибели. Стены – в следах кирок, кольев и молотков. Местами попадались подпорки – рядом со сгнившими в труху стояли новые – довоенные.

– Тут до войны грибы выращивали, – тихо сказал Прохоров. – И вино держали. Теперь склады, госпиталь – не знал, что ли? – повернулся ко мне.

– Да я только с курсов и сразу под штурм, – развел я руками. – Не до катакомб было. Надо будет Петренко с моего взвода поспрошать – он из госпиталя завтра вернется.

– Знаю! – хохотнул Гурьев. – Легенда, мля – с больнички в больничку.

– Не выражайся при старших по званию, – одернул я.

– Виноват, товарищ лейтенант.

Больше Гурьеву предъявить нечего – идет правильно, выбирает куда ногу ставить. Я не забывал крутить головой и подмечать повороты и маленькие белые метки. Шли с полчаса. Раз пролезали через обвал – на животе, под нависшей плитой. Спина чувствовала тысячи тонн камня над собой, а я старался о них не думать. Выбравшись на простор, я вздохнул и вытер вспотевшее лицо платком.

– Пришли, – наконец остановился Прохоров и перешел на шепот. – Тихо теперь. Над нами – подвал хутора. Я бы корректировщика туда поставил.

Наверх вела старая, выбитая в стене штольни, каменная лестница. Потертые неровные ступени крошились, и шуршание камня вызывало желание поморщиться.

Пригнувшись, через маленькую узкую дверцу мы попали в подвал и затушили фонари. Постояли, привыкая к темноте. Низкое, каменное, заваленное обломками помещение. Сквозь пролом в потолке сочился слабый свет – не луны, луны не было, а ночного неба, чуть менее чёрного, чем тьма подвала. И – сверху, через пролом, слышались негромкие голоса.

По‑немецки трындят. Два или три человека.

Я показал жестами: Прохоров и Хасанов – к пролому слева, я и Гурьев – справа, Журавлёв – найти позицию для выстрела, прикрывать. Журавлёв кивнул, бесшумно скользнул к узкой бойнице в стене подвала – старому вентиляционному отверстию, через которое можно было и смотреть, и стрелять. Я подобрался к пролому и осторожно выглянул.

Один сидел у стереотрубы – собственно, корректировщик. В каске, в шинели, спиной ко мне. Второй – у рации, с наушниками, что‑то записывал. Третий – с автоматом, охранение, сидел у входа, привалившись к стене и что‑то жевал.

Корректировщика было бы здорово взять живым. Связиста – тоже неплохо бы, но он второй по приоритету. Охранник… Плохо, очень плохо стоит – от пролома далеко. Я показал Журавлёву на охранника. Тот навёл. Я показал: Хасанов – на того, что у рации. Я и Гурьев – на офицера у стереотрубы, брать живым. Журавлёв – охранник.

Махнул рукой.

Хасанов поднялся через пролом бесшумно, как тень, и оказался за спиной радиста раньше, чем тот понял. Рука легла на горло, радист забился, начал вставать и упал на спину – Равиль вцепился в него руками и ногами и не отпустил. Мы с Гурьевым тем временем добежали до корректировщика. Тот начал поворачиваться, и в этот момент за спиной грохнул выстрел.

Я не обернулся, уверенный в Журавлеве и сбил корректировщика с ног. Придавил, зажал ладонью рот, Гурьев дополнительно заломал ему руку.

– Ремень! – поторопил я.

Время стремительно кончалось – метрах в двухстах в небо взлетела сигнальная ракета, и ветер донес тревожные крики на немецком.

Когда мы закончили связывать корректировщику руки, мужики успели обыскать немцев и точку.

Тут в стену хату впилась короткая, пущенная наугад, пулеметная очередь. Следом – еще одна, а сверху – винтовочные.

– Уходим! – пригнувшись, скомандовал я. – Гурьев, рацию! Антон, помоги Равилю с этим мешком, – указал на вырубленного связиста и рывком поднял на ноги корректировщика. – Шнеле! – толкнул в пролом.

– Трубу заберу! – мелькнул мимо Журавлев.

Профессионал, блин.

Сначала мы спихнули в подвал корректировщика. Следом спрыгнул я. Дальше на пол шлепнулся и застонал радист.

– Не проходит! – пожаловался Гурьев, пытаясь втащить рацию.

Раздался треск, на пол упали трухлявые щепки.

– Проходит! – заявил Прохоров и втолкнул Гурьева.

Тот упал, рация рухнула на грудь:

– Кх‑х‑х!

А если ребра?

– Живой?

– Живой, командир.

Пока он отвечал, Прохоров с трофейным автоматом на шее и Журавлев с трубой спрыгнули вниз. Прохоров тут же зажег фонарь, второй «включил» я и толкнул корректировщика к дверке:

– Шнеле!

В стену над проломом и пролом ударили пули – засвистели над нашими головами, выбивая из балок и досок щепки и пыль. Мы ускорились – я пинком отправил корректировщика вниз по лестнице, он неловко сбежал, я – следом. За мной из дверцы посыпались мужики. Я погнал «языка» дальше, группа ломанулась за мной, и, когда мы забежали за угол штольни, позади оглушительно рявкнуло. Граната.

– Не стоять!!! – заорал я своим. – Тох, вперед! – указал Прохорову.

Я помню, куда бежать, но лучше перестраховаться.

Группа сменила лидера, а за нашими спинами слышались крики на немецком. Путь, к счастью, извилистый, поэтому слепая стрельба в нашу сторону была бесполезна. Через пяток минут быстрого бега по штольне погоня отстала, и я скомандовал остановиться.

– Lasst uns gehen, – тяжело дыша, заявил связист.

– Че он? – спросил не меньше запыхавшийся я.

– Отпустить просит, – перевел Прохоров. – Der Kommandant verstehen, – сообщил пленным. – Командир, говорю, разберется, – перевел для нас.

– Sie haben den Krieg bereits verloren, – затараторил корректировщик. – Wenn Sie uns gehen lassen, werde ich Ihnen helfen, Sie in unsere Armee zu versetzen. Der Führer braucht gute Soldaten.

– А этот че? – спросил я Прохорова.

– Предательство предлагает, – перевел он.

Коротко, зато понятно.

– Заткни его, – попросил я.

Прохоров ударил немца в солнечное сплетение и многозначительно посмотрел на связиста. Первый – согнулся и кашлял, второй – молчал. Мы пошли дальше, по меловым меткам Прохорова, в темноте, с фонарями.

К нашим мы вышли через час, тем же ходом, к той же щели в скале, где нас ждал пост. Часовой окликнул, мы отозвались паролем.

Наверху была всё та же ночь, всё тот же ледяной ветер с моря. После затхлого подземелья свежий воздух кружил голову. Языка сдали сразу – Тимченко ждал на КП, не спал. Принял офицера, мешок с бумагами, стереотрубу, планшет радиста, самого радиста и его орудие труда.

– Охранника не смогли привести, товарищ капитан, – вздохнув, развел я руками.

Хохотнув, Тимченко кивнул:

– В следующий раз исправитесь. И дерна пару ведер заодно накопайте – следы посмотрим.

Посмеялись, и Тимченко с конвоем увел пленных с матчастью.

– Ну че, мужики, давайте трофеи делить, – предложил я.

Автомат придется отдать – патронов к нему мало, потому что только трофейные. Початая пачка галет – разделили по одной каждому чисто ради чувства товарищества. Папиросы поровну не получилось, и я отказался – я офицерским пайком питаюсь, отличается от обычного парой десятков граммов, но все‑таки. Две гранаты я забрал себе, потому что мой взвод считается лучшим, и поэтому стоит на самом опасном направлении.

– Часы рано тебе, – подколол Журавлев Гурьева. – Поэтому авансом, – протянул простенькие часы в стальном корпусе.

– Спасибо, мужики, – поблагодарил новенький.

У меня ножа два, поэтому я не спорил, когда Равиль забрал один из трофейных, а Журавлев прибрал второй. На этом трофеи закончились, и мы разошлись.

Светало. Калюжный не спал – сидел, курил, ждал меня. Традиция.

– Васько! – махнул мне рукой.

– Доброе! – махнул я в ответ.

Подошел, пожали руки:

– Як? – спросил Петро.

– Хорошо сходили, добыли рацию, стереотрубу и фашистов к ним.

– Прицела нема? – расстроился Калюжный.

– Нема пока, – признал я. – На вот, – достал галету, сломал пополам.