– Понял. Сделаю.

Я слышал, как он отдает команды своим. Через полминуты пятеро из третьего отделения, во главе с Дёминым, ушли по верхней тропе – той, что вилась по скале выше наших позиций. Скрытно – немцам снизу их не видно, да и не до того им сейчас: страшно на пули идти, пусть эти пули и выпускают «унтерменши». Интересно, до скольких упырей уже дошло, что легкой победы и уютного поместья с рабами где‑нибудь на Смоленщине у них не будет, а будет холодный кусок чужой земли и вместо Железного креста посмертно – сорная трава поверх могилы?

Я оглянулся на тыл. За нашей спиной, метрах в трёхстах, начинался обрыв к морю. А дальше, в море, стоят наши корабли. Почему молчат? Снаряды должны быть – я вчера видел, как они клали залпы по немецким тылам. Неужто пожалеют пяток снарядов для братьев‑пехотинцев? Калибр тот еще – один залп, и все немецкие резервы перед нами как коровой слизнет.

Но как?

– Калюжный! – заорал я. – Ко мне! Бегом!

Калюжный пробрался ко мне по щели, пригибаясь.

– Чего?

– Ты флотский. Связь с кораблями есть? Корректировщик, рация, что‑нибудь?

– У ротного должен быть связной с флотом! На КП роты!

– Беги на КП! Скажи – прошу огонь по лощине левее нашего стыка, квадрат я сейчас на бумаге дам! Координаты с карты!

Я выхватил планшет, глянул на карту – я её вызубрил за три недели, каждый бугор. Саму лощину кораблю накрывать неудобно, но это и не нужно – сейчас туда подойдет Демин, а нам надо ударить перед позицией, по скоплению следующих волн. Я нацарапал квадрат и ориентиры на клочке бумаги, сунул Калюжному.

– Бегом! Хоть мичмана своего отдай, но чтобы был залп!

– Та все будет, командир! – Калюжный рванул в тыл, петляя между камней.

Ну а нам надо держаться – правый фланг ослаб, нужно туда поглядывать – если немцы это поймут, придется маневрировать.

На левом фланге становилось горячо. Немцы подобрались к лощине вплотную, метров на тридцать. Часть уже выбралась на гребень. Реваз дрался – я слышал его, но теперь в его голосе не было ни «вах», ни «дорогой». Был холодный, резкий командный лай:

– Второе, назад на десять шагов! К валунам! Гоча, прикрывай! Сосо, пулемёт на новую позицию!

Он отводил отделение – не бежал, а пятился организованно, на второй, подготовленный рубеж, к валунам, которые давали лучшее укрытие. Грамотно. Не дал себя смять, перекатился на запасную позицию.

Но немцы‑то лезут и не кончаются – кто тут вообще кого шапками закидывает?

– Держись, Реваз! – заорал я. – Сейчас прилетит!

– Долго ждать, командир!

И тут с правого фланга, сверху, ударил Дёмин. Пятеро его бойцов вышли по верхней тропе во фланг немцам, которые лезли на Реваза, – и открыли огонь сверху вниз, в упор. Немцы такого не ждали. Они были сосредоточены на лощине, на Ревазу, а тут сбоку и сверху плотная стена огня. Цепь смешалась. Несколько немцев упали сразу. Остальные заметались – не понимали, откуда бьют.

– Реваз! Дави сейчас! – заорал я.

Реваз понял мгновенно.

– Второе, вперёд! Гранатами!!! – и его отделение, только что пятившееся, рвануло обратно, забрасывая немцев гранатами.

Лощина наполнилась грохотом, дымом и впивающимся в плоть железом – секунд через пять после взрыва гранат все было кончено, и бойцам осталось только добить выживших. И прежде, чем в лощину успела хлынуть новая волна, пришел нарастающий треск – тяжелый, утробный, будто кто‑то рвал небо пополам.

– Ложись! Все ложись!!! – заорал я.

Залп лёг куда я просил – крупным калибром, пять или шесть разрывов – гул в голове помешал сосчитать точно. Склон перед позицией заволокло дымом и каменной шрапнелью. Камень под землей мощно ударил в грудь, а тут ведь метров триста. Интересно, доводилось Льву Николаевичу испытывать такое же?

Калюжный добежал. Связной на КП передал. Корабль отработал.

Когда дым осел, немцев, считай, не было. Кто уцелел – бежал назад, не оглядываясь. Жаль – трофеи погибли.

– Дёмин, назад на позицию! – заорал я. – Реваз, не преследовать, держать рубеж!

Атака захлебнулась. Стык удержали, а к полудню всё стихло. Немцы откатились, зализывали раны. Я обходил взвод.

Калюжный вернулся с КП, тяжело дыша.

– Васько. Связной флотский молодец, быстро передал. Эсминец «Бойкий» бил, я успел спросить.

– Вот теперь вижу, что на флоте не только палубы с мундирами вылизывают, – хохотнул я. – Спасибо вам от пехтуры, товарищ мичман.

– Та лана, – отмахнувшись, протянул он.

Дёмин со своими вернулся по верхней тропе. Я подошёл.

– Дёмин. Спас стык. Если б ты вовремя сверху не ударил – Реваза смяли бы до того, как корабль прилетел.

– Работа, командир, – он раскурил трубку, которую каким‑то чудом успел набить, может даже прямо во время прилетов. – Грамотно ты придумал. И обход, и корабль. С курсов так не умеют.

– Контузия.

– Контузия, – кивнул он, не споря, и чуть заметно усмехнулся в усы.

Первое отделение потерь не имело. Третье – тоже: Владимир с мужиками удержали свой участок без крови. А вот у Реваза…

У Реваза было тихо. Я подошёл. Бойцы сидели у валунов и молчали. Реваз стоял на коленях над кем‑то, кто лежал на камнях. Я подошёл ближе.

Гогоберидзе – пулеметчик. Тот, кого вчера слегка зацепило осколками. Молодой, лет двадцати трёх, земляк Реваза – тоже из‑под Телави. Лежал на спине. Грудь и живот сплошное месиво. Не дышит, глаза Реваз успел закрыть и теперь стоит рядом на коленях и держа руку Гогоберидзе в своей.

– Реваз, – сказал я тихо.

Он не сразу обернулся. Потом поднял на меня глаза.

– Гоча, – дрожащим от горя голосом поделился он. – Соседский сын, командир. Я его с пелёнок знаю. Когда Гочу призывали, она ко мне пришла, плакала. Реваз, говорила, ты старший, ты умный, у тебя виноградник – сбереги моего Гочу. Я обещал, с собой у всех просил оставитьт, – Реваз всматривался в мертвое лицо земляка. – Не будет у Гочи свадьбы. Может не надо было с собой брать?

Что тут скажешь?

– Умом‑то понимаю, – сам продолжил Реваз. – Героически держали стык, – в голосе мелькнула ирония. – Если б не держали – умерли бы все. Но сердцем… Что я его матери напишу? Про стык? Ей стык не нужен – ей Гоча нужен.

Он встал – непривычно, тяжело, по‑стариковски. Посмотрел на меня, и я узнал это чувство. Чувство, когда не смог уберечь.

– Война. Ничего не попишешь. Остается только похоронить по‑человечески, – тихо сказал я. – С нашими положим.

– Положим, – глухо вторил Реваз.

Гочу мы отнесли в тыл, и Реваз сам выкопал могилку рядом с той, где лежал Сашка. Земля каменистая – копать долго, тяжело. Реваз копал сам, не давал никому. Бил киркой в известняк, как одержимый, молча. Мы стояли вокруг.

Когда Гочу опустили, Реваз сказал что‑то по‑грузински – короткое, горькое. Потом перешёл на русский:

– Спи, Гоча. Плохая земля, твердая, но тоже горы. Прости, что не уберег.

Мы закопали могилу, поставили камень. Колька стоял во втором ряду, возле Сашкиной могилы, положив руки на звезду с именами. Смотрел, как хоронят Гочу. Не плакал – он уже отплакал своё. Просто смотрел, понимал и взрослел.

Вечером я сидел у своей амбразуры, жевал галету и писал в блокноте – потери, расход боеприпасов, что доложить ротному. Подошёл Калюжный, сел рядом, протянул кисет. Я скрутил, прикурил. За Гочу.

– Тяжелее Одессы, – заметил Петро.

– Румыны это так, разминка была, – кивнул я. – Сколько ж их там, в Германии?

– Сегодня поменьше стало, – усмехнулся Калюжный. – Реваз‑то совсем сник. Че там у него? Земляк?

– Соседов сын, – кивнул я. – Реваз его матери обещал.

– А, – Калюжный затянулся. – Это плохо. Это – надолго.

– Надолго.

– Сходим к нему потом. Посидим. Помянем. Ему это нужно. И нам – нужно.

– Нужно, – кивнул Петро.

Мы курили. С моря дул ледяной ветер. Где‑то внизу, за скалами, корабли – те самые, что сегодня нас спасли залпом – стояли на рейде, тёмные силуэты в сумерках. Эсминец «Бойкий», который бил по лощине. Я мысленно сказал ему спасибо.