Мой взвод.

Курсы младших лейтенантов при дивизии я закончил с отличием и не узнав ничего нового – два месяца сжали в полтора, потому что командиров не хватает катастрофически. Учили наспех: тактика взвода, уставы, топография, матчасть. Я почти всё это знал и так – из той жизни. Сидел на занятиях, изображал прилежного контуженного, который «вспоминает по ходу». Сдал на отлично. Получил кубарь в петлицу – один, эмалевый, младший лейтенант.

А взвод я унаследовал у Кулика – третий. Родной.

Цепь подошла к двумстам метрам.

– Дёмин! – крикнул я вправо. – Твои по правому склону, по плану!

– Понял, – донесся привычно‑спокойный ответ.

Дёмин – командир первого отделения. Зовут Степаном, сам из Тулы. С оружейного завода в войска добровольцем ушел. Не пускали, у станка‑то кто‑то тоже стоять должен, но «бронь от мобилизации» в случае Степана проиграла желанию воевать. Молчун, каких поискать – говорил мало, веско, будто обтачивая каждое слово на станке. Воевал на Финской, нюхал порох ещё когда я – то есть Васька‑реципиент – в детдоме сидел. Будь я просто молодым летёхой, могли бы возникнуть проблемы с субординацией, но моя репутация, полагаю, позволит и ротой начать командовать без сопротивления с ее стороны.

– Реваз! Левый!

– Вах, командир, не учи дорогой, всё сделаю как надо! – донеслось слева, бодро, с акцентом.

Реваз Бараташвили. Командир второго отделения. Грузин из‑под Телави, винодел, лет тридцати пяти, чёрный, усатый, громкий. «Вах, дорогой», «слушай, дорогой», байки про родню на полчаса, песни вечерами – весь набор. Поговорил с бойцами, посмотрел – за балагурством у Реваза прятался холодный расчётливый ум. Балачка кавказская была у него вроде маски – удобно, когда тебя считают простаком.

– Реваз, не болтай, работай!

– Уже работаю, командир!

Сто пятьдесят метров.

– Огонь! – заорал я.

Взвод ударил разом. Винтовки, два пулемёта – один у Гонтаренко в третьем, бывшем моем, а ныне – просто третьем отделении, второй в отделении Реваза. У меня – новенький ППШ, Калюжный где‑то нашел ППД. Камень вокруг защёлкал – немцы тут же ответили.

Цепь залегла. Часть – за камнями, часть – просто упала на открытом месте. По залёгшим работать сложнее, но мы держали плотность. Я бил короткими очередями. Рядом Калюжный экономно грохотал ППД. За камнем слева Владимир командовал третьим отделением – я слышал его солидный бас:

– Колька, не части! Хасанов, по тому, что за валуном!

Став лейтенантом, я без раздумий назначил мичмана помкомвзвода, а Кравченко присвоил ему сержанта. Помню, как Калюжный смеялся сержантским лычкам:

– Васько, ты глянь! Был мичман, стал ефрейтор. Теперь – старший сержант. Вроде понизился, а перспективы прибавилось. Так и в генералы выбьюсь, махнусь хотя бы с капитан‑лейтенантом: у вас тут на суше звания как грибы растут, а на флоте жопу рвать надо.

– А ты щас попробуй, – посоветовал тогда я. – Вон в порту адмирала какого найди, махнешь не глядя.

Командовать родным, третьим отделением я поставил Владимира. Ефрейтор теперь. Колька дулся, но мечты – это потом, а сейчас нужно работать. Владимиру – сорок, он бывалый, основательный, его слушаются без вопросов.

Впереди раздались команды на немецком, и цепь попыталась подняться.

– Пулемет, длинными! – скомандовал я, глядя в бинокль.

Пулемёт Гонтаренко прошёлся длинной. Цепь снова легла. Офицера срезало, он упал назад. Повезло.

– Реваз! Слева обходят, по лощине! – крикнул Калюжный, заметив движение.

– Вижу, дорогой! – и уже без всякого «вах», другим голосом, резким. – Второе отделение, лощина, гранатами! Гоча, давай!

Второе отделение отработало гранатами по лощине. Взрывы, крики. Обход захлебнулся, а я про себя отметил, что и без предупреждения Петро Реваз бы сработал отлично.

Накат отбили за двадцать минут. Немцы откатились в балку, утаскивая раненых. В поле перед нами осталось лежать человек пятнадцать. Седьмой накат за утро, седьмой отбитый.

– Прекратить огонь! – скомандовал я. – Доложить о потерях!

По цепочке пошли доклады. Первое отделение – все целы. Второе – один легко ранен, осколком камня в плечо. Третье – целы.

Легкий накат, и мы легко отделались.

– Калюжный.

– Я.

– Обойди позиции. Патроны, раненые, всё как надо. Реваза с Дёминым проверь лично.

– Сделаю, командир.

К полудню стало тихо – немцы взяли паузу на перегруппировку. Над морем висело холодное, бледное декабрьское солнце. Ледяной, монотонный ветер пробирал до костей. Я обошёл взвод сам. Не потому, что не доверял Калюжному, а потому что такие у меня должностные обязанности.

Родное отделение сидело в каменном гнезде, греясь у крохотного костерка – дров мало, приходится жечь по щепочке. Владимир чистил винтовку. Колька сидел рядом, тянул к огню озябшие руки. Хасанов точил нож, и это вселяло уверенность во всех нас – раз точит, значит все хорошо. Гонтаренко возился с пулемётом.

– Командир, – кивнул Владимир.

– Как люди?

– Целы. Мёрзнут. Дров бы.

– Дров бы, – согласился я, ничего не обещая.

Все три отделения мерзнут, и как бы не хотелось попытаться пробить одному особое положение, делать так нельзя.

– Колька, как ты?

– Нормально, командир, – буркнул Колька.

Дуется. Хер с ним.

– Хорошо отработали, бойцы, – выдал я им похвалу на всех.

Не согреет, но приятно.

– Фрицы, иху мать, – сплюнул Гонтаренко. – Румыны‑то похлипче были.

– Были, – согласился я. – Нам выпала редкая историческая удача – сразиться с элитой вермахта, одиннадцатой немецкой армией. Элита вермахта, одно из лучших подразделений нашего врага. Севастополь – главный ключ к Крыму, а тот, в свою очередь, ключ к Черному морю. Цель фашистов – бакинская нефть. Чем дольше мы стоим, тем больше времени выигрываем Родине на сбор сил перед неизбежным контрударом в сердце врага. Командует нашими фашистами немец с подозрительной фамилией Манштейн.

Отделение грохнуло, я продолжил:

– Его называют гением оперативного воинского искусства. Цените, бойцы.

– Да вертел я этого Манштейна, – фыркнул Владимир. – То же мне «гений» – вон, уже с пару сотен только за утро положили.

– И еще положим! – пообещал я. – Это – война на истощение, мужики. Суть – проста: чем больше фашистов убиваем, тем быстрее они кончатся. По‑настоящему сильным воином можно стать только в бою с сильным врагом. Нам повезло – никого сильнее у Гитлера для нас сейчас нет, поэтому стараемся на совесть и растем над собой, мужики.

У второго отделения было шумно. Реваз умудрился даже тут, в каменной щели, под немецким обстрелом, организовать что‑то вроде стола – положил на плоский камень хлеб, кусок сала, открыл банку тушёнки. Бойцы его сидели вокруг, жевали и слушали – Реваз что‑то рассказывал, размахивая руками.

– … и вот, дорогой, мой дед, он говорит: «Реваз, вино – это не питьё. Вино – это душа земли. Кто пьёт вино как воду, тот свинья, а кто понимает – тот человек!». А эти, – Реваз кивнул куда‑то в сторону немцев. – Эти шнапс свой глушат как воду. Значит, кто они?

– Свиньи! – ответил боец слева.

– Свиньи! – кивнул Реваз. – А свиней мы режем!

Бойцы засмеялись.

– Командир! – Реваз увидел меня, расплылся. – Садись, дорогой! Сала плохое, хлеб – черствый, зато от всего грузинского сердца!

– Спасибо, – улыбнулся я. – В другой раз. Доклад.

Реваз мгновенно переменился. Встал, лицо стало серьёзным.

– Один лёгкий, командир. Гогоберидзе, камнем в плечо посекло. Перевязал, в строю. Патронов – на два‑три наката. Гранат мало, шесть штук на отделение.

– Гранаты достану. Хорошо держишь фланг, Реваз. Лощину вовремя прикрыл, – я окинул взглядом бойцов, распределяя похвалу на всех.

– А как же, дорогой! – он снова расплылся. – Я ж не первый день! Виноградник стеречь опаснее, чем осаду держать. Там кабан придёт – всё съест. Кабана надо ждать там, откуда не ждёшь.