Где-то далеко грохотала артиллерия. Где-то кто-то маневрировал, убивал и умирал. Война продолжалась, и тем более продолжалась жизнь. Я встал и оделся, не зажигая керосинки. Шинель, ремень, портянки, сапоги. Винтовка — моя «мосинка» с не мешающей щербинкой на прикладе. Пока меня не было, мужики успели «переехать» ее вместе с другим моим имуществом. Ценю. Ценю и на всякий случай разберу и проверю «мосинку».

В шесть проснулся Калюжный и шепотом спросил:

— Васько.

— М.

— Поднимаемся?

— Поднимаемся.

К семи отделение было готово. Я обошёл, проверил каждого. Шинели, винтовки, подсумки полные. У всех — сухпай на двое суток. Бережной снабдил, оставив мне записку: «Тебе — две банки тушёнки персонально. Жри, пока живой». Я не смог не улыбнуться. Сашка стоял в ряду. Гимнастёрка на нём подогнана почти как у взрослого — не висит как раньше. Подрос и научился. Колька изначально выглядел хорошо — в учебке приучили — поэтому особо не изменился.

К восьми утра рота построилась, чтобы послушать Мальцева. Политрук ходил перед строем и рассказывал по памяти:

— Товарищи. Месяц назад, в середине сентября, нашей обороне пришлось туго. Враг подошёл к Одессе так близко, что начал доставать до порта дневным огнём. Командование решало — отводить ли левый фланг, чтоб не попасть в окружение. Положение было тяжёлое. Впрочем, вы это помните сами.

Мальцев остановился. Обвёл строй взглядом. Говорил он не как агитатор — не лозунгами, а ровно, будто рассказывал урок истории. Я уже знал эту его манеру. Он не давил. Он объяснял.

— И тогда, товарищи, в роту пришла телеграмма. Из Ставки. От товарища Сталина лично. И знаете, что в ней было? Не приказ. Не угроза. В ней было слово — «просит».

По строю прошёл тихий шорох. Кто-то переступил с ноги на ногу.

— «Ставка просит бойцов и командиров продержаться шесть-семь дней. В течение которых они получат подмогу — авиацию и пополнение». Подпись — товарищ Сталин. Не «приказываю». Не «требую». А — «просит». Понимаете, товарищи, что это значит?

Строй молчал, и политрук ответил сам:

— Это значит, что наверху знали — приказывать тут нечего. Приказом человека на пулемёт не поднимешь, если он сам не захочет. А вот попросить — попросить можно только тех, на кого надеешься, как на равных. Сталин просил не как начальник подчинённых. Он просил как товарищ. Как друг. А просят только тех, в кого верят. Продержитесь. Я в вас верю.

— Так это давно было, товарищ политрук, — заметил Сашка.

А вот молчать в строю так и не научился пока.

Мальцев не одёрнул его. Наоборот — кивнул, будто ждал вопроса.

— Давно, Малявин. Потому и рассказываю себе и вам, чтобы знали — не зря кровь проливали. Не зря стояли насмерть. Просьбу товарища Сталина мы выполнили. Выиграли время. Дождались подкрепления. Выстояли там, где выстоять было почти невозможно. А двадцать второго сентября мы ударили. Помните двадцать второе сентября?

По строю прошло оживление. Помнили. Я тоже помнил — я в тот день водил отделение в имитацию атаки с трещотками и дымами, пока на Восточном высаживался десант.

— Морпехи под Григорьевкой, — сказал кто-то из второго взвода.

— Верно, — кивнул Мальцев. — Десант под Григорьевкой. Две румынские дивизии разбили. И не только морпехи — на нашем участке тоже работали, отвлекали врага, чтоб он не перебросил силы на восток. Все вместе. И — реактивные миномёты тогда впервые у нас применили, «Катюши». Слыхали про «Катюши»?

— Слыхали! — загудел строй.

Про «Катюши» слыхали все, хоть видели немногие.

— Вот, — Мальцев снова прошёлся перед строем. — А теперь, товарищи, я напоминаю себе и вам о том, что однажды мы уже сделали невозможное. А сейчас нам предстоит это повторить.

Строй затих. Все уже знали — или догадывались — что отходим. Что эвакуация.

— Сегодня мы прикрываем отход, — сказал Мальцев прямо. — Чтоб дивизия села на корабли и ушла туда, где она нужнее. А кто-то должен прикрыть. Этот кто-то — мы. И это — не приказ, товарищи, хотя и приказ есть. Я — прошу, как просил товарищ Сталин.

— Сделаем! — раздался чей-то голос.

— Да че там, надо прикрыть — прикроем! — поддержал другой.

— Куда мы денемся? — фыркнул третий.

Не пораженчество — осознание неизбежности. Политрук улыбнулся:

— Вот за это и люблю, — сказал он. — За то, что не денетесь никуда. И я никуда не денусь. Не денемся, потому мы — коммунисты, и делаем общее дело!

Дальше выступил Кравченко, зачитав формальный приказ.

Сделаем.

В восемь утра мы двинулись маршем. Часть бойцов оглядывалась — пусть недолго на этой позиции жили, но — жили. Привыкли к землянкам и блиндажам. Не хочется уходить, но — нужно.

От расположения до периметра порта — четыре километра. Шли быстро. Я в голове своего отделения. Калюжный в хвосте, Сашка с Колькой в центре, Хасанов рядом со мной, Гонтаренко с ППД чуть дальше. Владимир и Петренко — в середине строя.

Кравченко шёл впереди роты, я его издалека видел. Похудевший, чёрный от усталости. Кулик — в середине нашего взвода, рядом с моим отделением. Вопросов мне не задает, и правильно делает — не его зона ответственности. Свою работу он сделал — отозвал мой статус «без вести пропавшего», поставил на довольствие и написал рапорт. Всё, боец вернулся, отделение укомплектовано.

По дороге я смотрел по сторонам. Окраинные хаты Одессы стояли пустые — почти все. Окна заколочены. Только в одной за окошком на подоконнике стоял горшок с геранью. Кто-то остался.

Через час мы подходили к периметру. К звуку наших шагов и редкому погромыхиванию снарягой добавились звуки боя.

— Сидорин! — крикнул Кулик из строя.

— Я.

— К ротному, бегом!

Я выбежал к Кравченке. Тот шёл, не останавливаясь.

— Сидорин. Капитан-лейтенант Жигалов в порту координирует погрузку. После того как мы займём позиции, пойдёшь со мной к нему.

— Есть, товарищ лейтенант, — козырнул я. — А че я?

— Поговорить с тобой нужно, — счел нужным ответить Кравченко.

— Спасибо, товарищ капитан. Когда?

— Через час, как окопаемся. Пару человек с собой возьми, документацию понесем. Свободен.

Пацанов возьму, пусть море и корабли посмотрят — это ж не вылазка, это почти курьерская доставка, которую ротный решил совместить с опросом блудного сына.

Я нагнал своих.

— Сашка, Колька.

— Я!

— Я.

— После того как окопаемся, со мной в порт пойдем.

— Слушаюсь.

— В порту не отходить от меня без разрешения.

— Слушаюсь.

К девяти мы заняли позиции. Это были старые окопы какой-то из стрелковых рот, что уже стояла тут. Окопы хорошие, глубокие, бруствер высокий. Блиндажей — один на взвод. Мы заняли свой кусок: моё отделение по правому флангу, как обычно. Цуркан с четвёртым взводом — левее. Кириченко — в центре.

С наката нашего бруствера было видно порт. Не сам, но дальние краны и пакгаузы. Метрах в восьмистах. Между нами и портом — окраинные строения, пустые. Дальше — набережная. По набережной что-то двигалось — грузовики, телеги, бойцы.

И — море. Серое, неспокойное, в гребнях. Корабли на рейде. Два транспорта — я видел силуэты, и один тральщик. Маленькие точки катеров.

Сашка стоял рядом, тоже смотрел.

— Никогда моря раньше не видел, — признался он.

— Скоро поближе посмотришь, — пообещал я.

— Угу.

Через полчаса мы с Кравченко, Колькой и Сашкой пошли в порт. Шли по окраинным улицам, в обход. Навстречу двигались бойцы, телеги и редкие грузовики, эвакуирующие имущество. Раз или два я видел гражданских — в основном бежали, прижимая к груди узлы. Эвакуация шла полным ходом, но не паническая — организованная.

В пути ротный расспрашивал про рейд — где всё пошло не так, почему решили идти через тылы и попросил пересказать наши подвиги. Не для рапорта — чисто по-человечески интересно.

Я рассказывал, глаза пацанов горели. Фронт держать — это опасный и очень нужный труд, но какой пацан не захотел бы приправить его лихими диверсиями и хитрыми засадами?