Рвануло, и мы тут же открыли огонь, успев неплохо реализовать растерянность противника. Увы — она не вечна, и румыны залегли за телегами и в канаву. Промазав по ближайшему, я не стал перезаряжать:

— Давай! — выдернув чеку, бросил гранату, постаравшись попасть за телегу.

Получилось плохо, но немножко румынов прыснуло в сторону. Журавлев бросил гранату в них, сработала первая, а перезарядившийся Прохоров добавил из пулемета на весь магазин.

Пулемет еще стрелял, а мы с журавлевым уже подскочили, подхватив раздувшиеся вещмешки, и два облегченных за счет этого мешка обычных. Добив магазин, Прохоров схватил пулемет за ручку, и мы втроем ломанулись вглубь леса.

К полудню мы отошли от дороги километров на пять. Старый лиственный массив — дубы, ясени, в подлеске орешник. Очень густой. Тут нас не найдут.

Сделали привал в лощине. Мы с Журавлёвым проверили имущество, Прохоров валялся без сил. Пулемет донес отлично, а ППШ у него на середине пути забрал я. Первым делом мы набили магазины пулемета и обоймы винтовок, завернули ППШ в тряпицу — нет патронов — и уже втроем, медленно и вдумчиво, почистили пулемет, потому что никто не умел. Справились.

— Консервы тяжелые, сперва их, — отдал я лучший из возможных приказов, и мы налегли на сосиски и тушенку.

— Ух, мля, — расстегнул ремень Прохоров.

— Это че, персики? — нашел десерт Журавлев.

«Жирными морскими зверьми тюленями» растянувшись на земле, мы тяжело дышали. Живы. Хорошо.

К противоположному краю леса мы вышли к сумеркам. Лежа в кустах, я рассматривал в бинокль расположенный в паре сотен метров, в низине, полупостоянный лагерь врага. Пять-шесть больших палаток, две полевые кухни, конюшня, телеги под навесом. По периметру — редкий заборчик из жердин. Часовые на воротах — двое.

Пара палаток отличалась. Одна — поменьше — штабная, примерно в центре лагеря, нам не интересна. А вон та, чуть не доходя до середины, с противоположной нам стороны, другая, побольше, с двумя часовыми на входе и с широким подъездом, где прямо сейчас с телеги сгружают ящик. Склад БК.

Убрав бинокль, я задумался. Авантюра такая, что за нее меня бы уволили из армии — по слабоумию. Но так, сука, вкусно и красиво выглядит в голове… Риск. Огромный, глупый, ненужный.

Вернув бинокль, посмотрел еще, выбирая остатки последних светлых минут сегодняшнего дня. Увидев все, что нужно, горько вздохнул и пошел к своим. Авантюра! Идиотизм! Сам сгину, и мужиков положу!

— Итак, бойцы, — я подсел к ним.

Прохоров не торопясь, смакуя, откусывал от насаженной на нож половинки персика, дремавший Журавлев открыл глаза.

— Рядышком относительно крупный лагерь врагов. Караульная служба в нем несется надлежащим образом. Почти в центре — красивая палаточка с БК.

— Надо брать, — заявил Журавлев.

— Ох, надо, — вздохнул я. — Хочется и колется. Буду честен, мужики — тут или пронесет, или нет.

— Надо играть, пока идет, — хлюпнул персиком Прохоров.

— Значит единогласно, — кивнул я.

Дурак.

— Одевайся, Тимох, — вытряхнул из мешка форму. — По темноте не узнают.

На чистую наглость и удачу рассчитывать — последнее дело.

Мы оделись, Прохоров заржал:

— Вылитые фашисты!

Защелкнув ремень, я начал инструктаж:

— План такой…

Бойцы покивали.

— Двинули, — скомандовал я.

Оставив Прохорова с пулеметом лежать за нами — больше для успокоения, чем ради нужды — мы с Журавлевым по аккуратно, через кусты и тень сосен, спустились в низину и на полусогнутых, немного трепая румынскую форму кустами, направились к лагерю.

Тыл. Спокойствие. Здесь и эха того, что случилось вчера ночью и утро не слышали — по крайней мере, я на это надеялся. Без происшествий добравшись до забора, мы с комфортом пролезли между жердей и по вони поняли, что я не сошел с направления: мы за палаткой-сортиром.

Адреналин бил в голову мощнее, чем запах, но я смог заставить себя спокойно идти по лагерю. Тимоха шел рядом. Кое-где горели керосинки, и было тяжело заставлять себя шагать прямо через круги света. Вокруг — разговоры, смех. То же самое, что у нас, но на вражеском.

Не суясь в центр, мы прошли полукруг по «переулку» между палаток, и я достал свою последнюю «эфку». Тимофей повторил. Медленно, тихо, почти не дыша, я вырвал чеку и дал время Журавлеву повторить. Зажмурившись на долю секунды, я сморгнул пот и высунулся из-за палатки. Подъезд — как на ладони. Почти синхронно замахнувшись, мы с Тимохой отправили гранаты в черный зев склада.

И тут же — резкий, на максимальных оборотах, рывок между палатками в сторону забора.

Один…

Я перепрыгнул через колышек палатки.

Два…

Ударом локтя вмял выглянувшему в проход румыну нос в череп.

Три…

— Ща! — заорал я Тимофею и высоким прыжком перемахнул через забор.

Он прыгнул следом, и за спиной раздался двойной взрыв, переросший в частую череду прежде, чем отброшенные взрывной волной мы не шмякнулись в кусты.

— Не лежать!!! — постарался я перекричать гул в собственной голове и пополз вперед, не чувствуя царапающих лицо и ладони веток.

За спиной ревело, свистело и грохотало, мы ползли, со всех сторон на землю падали куски того, что было лагерем. Столько возможностей померить — и ради чего?

Гул в голове стал тише, я услышал непрерывной рекой льющийся мат Журавлева, поднялся на полусогнутые и устремился к деревьям, на ходу выцарапывая из кобуры трофейный «Люгер» — с этой стороны в лесочке у румынов секрет, мне повезло увидеть его смену.

Нырнув в лес, я перекатился за ствол дерева, чувствуя, как благодарная спина перестает ждать шальной осколок. Не ждать — дальше, между деревьями.

— A sta! — закричал мне темный силуэт спустя пять метров бега.

Я выстрелил и быстро нырнул вправо. Винтовка рявкнула, пуля звякнула о камень где-то рядом, я выстрелил трижды — на вспышку. Журавлев из винтовки — туда же.

— Всё! — выдохнул я. — Дальше! — в свете второго за два дня зарева детонирующего БК побежал вглубь леса.

Лесом мы бежали минут десять без остановки. Я несся, не глядя по сторонам. Журавлёв — почти рядом.

Через двадцать минут мы без сил рухнули в ложбину, где нас ждал Прохоров:

— Ну, мужики, — он замолчал. — Мож до Берлина сразу рванем?

Я сипло гоготнул и закашлялся.

Живой.

Повезло.

Вышли с рассветом, а к полудню добрались до лесной грунтовки. Ее перерезала речушка метра в полтора шириной. Через глубокий овраг русла шел широкий деревянный мост на паре деревянных опор. На том берегу — пост с парой курящих румынов.

— Ну че, на более тола у нас и не хватит, — не смутился я малости диверсии. — Снимаем этих, быстро подрываем и идем дальше.

Два выстрела. Третий, страховочный, от Прохорова, не потребовался, и он привычно залег с пулеметом. Хитрый я отправил Журавлева минировать опору, а хитрый он в холодную воду не полез — заминировал, свесившись с полотна. Пока он это делал, я обшарил трупы часовых. Ничего стоящего, но Прохоров на марше умудрился посеять нож — я взял для него новый. На наш берег вернулся аккурат к моменту, когда Журавлев запалил шнур и изо всех сил рванул ко мне.

Бахнуло, опору разнесло, балки и доски обрушились в воду. Куски разлетелись метров на тридцать — мы с запасом успели скрыться за деревьями.

— Хорошо, — сказал Прохоров.

— Хорошо.

— А они не услышат?

— Услышат, ты че? — удивленно посмотрел я на него. — Вперед!

Мы пошли. Дальше — в глубину леса, на юг. К тому, что Серов в карте назвал большим лесом до Цыбулевки. Пройдя сколько смогли, мы встали на ночевку. Я назначил себя дежурить первым. Сидя липой, я слушал ночной лес и думал.

Минус один лагерь с приличным запасом БК. Конвой — под два десятка убитых. Склад до этого — тоже считается. Мостик считать не будем — это так, чтобы тол не таскать. Это уже не разовая диверсия, а неплохое начала рейда по тылам. Придется стягивать людей, подвозить БК, а значит кому-то где-то на передовой стало легче. Легче будет и отступать. Не сильно, но даже это спасет кому-то жизнь.