— Назначаю тебя ответственным за участок вашего взвода. Приступай к выполнению.

— Так точно, товарищ лейтенант. Время на выполнение?

— Двое суток.

Я кивнул. Времени мало, но сделаем, что можем.

Кравченко пошёл дальше. Я обернулся к отделению:

— Слышали? Берёмся. Калюжный — по правому флангу с Хасановым и Гонтаренко, готовите позицию для пулемёта. Сашка с Колькой — бруствер и ниши. Владимир, Петренко — блиндаж в тылу, чтоб можно было лежать. Поехали.

Народ взялся за лопаты. Я — тоже, потому что филонить там, где за лень можно расплатиться жизнью, нельзя. Копаемся здесь понятно почему — та карта, что мы с разведвзводом добыли в августе, штабом была изучена и отработана: ждем наката румын, которых не смог поубивать жиденький артиллерийский обстрел. Предупрежден — значит вооружен. В том числе — нормальными окопами. Мужикам я об этом не говорил — незачем, скорая вражеская атака очевиднее некуда, а остальное — избыточные детали.

К полудню первого дня ниши были готовы. К вечеру — бруствер досыпан, заложен сухой полынью для маскировки. Гонтаренко с Калюжным оборудовали пулемётное гнездо — аккуратное, по правилам, с двойным укреплением передней стенки. Хасанов точил лопаты.

К ночи, как и положено в армии, мы задолбались в край. Сашка валялся на нарах в новом блиндаже — почти настоящем, маленьком, два на два, но с накатом из брёвен в три ряда. Колька рядом, тоже спит. Калюжный сидел у входа, чистил ZB.

— Васько, — сказал он.

— М?

— Завтра-послезавтра?

— Послезавтра, думаю.

— Чо думаешь?

— А то и думаю, что Кравченко двое суток на работу дал. Значит, они на третьи и придут.

— Логично.

Он замолчал. Потом, не оборачиваясь:

— Сегодня кашевар суп горячий принёс. С капустой.

— И?

— Та шо «и». Капусту я с детства не очень. От неё, как говорится, не та музыка.

— Это да.

— Но ел.

— А куда деваться? — кивнул я. — Тоже не любитель такого супа, но горячего похлебать было очень приятно.

— Тепло так от желудка до остального, волной, — согласился Калюжный.

Помолчали. Сашка на нарах дернулся во сне, что-то промычал. Колька храпел тихо. Снаружи Петренко с Владимиром перешучивались — что-то про лопату, я не разобрал, но смеялись. Пора спать.

Утром следующего дня была передышка. Я обошёл позиции, проверил всё, что мы сделали. Хорошо. Бруствер ровный, ниши глубокие, блиндаж с накатом. Если артиллерия не положит прямое попадание — переживём.

К обеду пришёл Мальцев. Я не сразу его узнал — политрук был одет в шинель и каску. Очки в проволочной оправе он перевязал тряпкой, чтоб не слетели.

— Здравствуйте, Сидорин.

— Здравия желаю, товарищ политрук.

— Готовитесь?

— Готовимся.

Он осмотрел нашу позицию. Кивнул сам себе.

— Хорошо у вас. Аккуратно.

— Стараемся.

Прислонив винтовку к земляной стенке, политрук снял шинель и аккуратно уложил на землю. Уселся и заявил:

— Согласно приказу комбата, поступаю к вам в отделение. Для усиления.

— Ничего себе! — удивился я. — Крепкий накат будет, раз так усиливаемся.

— Понимаю вашу иронию, — улыбнулся политрук. — Воин, честно признаюсь, из меня так себе, но стоять готов насмерть. Само собой, подчиняться приказам взводного и командира отделения — тоже.

Моим, стало быть.

— Приятно, что вы наше отделение выбрали, товарищ политрук, — пошутил я.

— Постарайтесь оправдать столь высокое доверие, — в тон мне ответил Мальцев.

Посмеялись.

— А че вы на земле как бедный родственник? — спросил я. — Вон блиндаж, места всем хватит.

— Спасибо, — кивнул Мальцев. — Пока на солнышке погреюсь, это нынче редкая радость. А потом обязательно воспользуюсь вашим приглашением.

— Будем рады, — ответил я и пошел в блиндаж сам, предупредить народ.

По пути думал про политрука. Дело не в каске и шинели — он даже ко мне подходил по-другому, «по-полевому», что ли, а не тем уверенным, широким шагом, которым ходил перед строем во время политинформации.

Первым ко мне подошел обеспокоенный Сашка:

— Командир, а чо политрук рядом с моей ячейкой сидит?

Крутивший самокрутку Владимир ответил за меня:

— Так услышал, как ты после каши гороховой жопой артобстрел изображал. Пришел учиться — на политинформации самое то.

Бревна наката чуть не подпрыгнули от гогота.

— Товарищ политрук к нам на усиление направлен, — объяснил я. — Не обижать — политрук, как известно, лучший друг человека.

Блиндаж сотрясся снова.

— Раз такого ценного бойца к нам отправили, значит на нас основной накат будет, — заметил Владимир.

— Логично, — кивнул Петренко.

— Предупрежден — значит вооружен, — прогнал я начинающийся мрак с лиц отделения. — А вооружены мы как? Ну-ка, мужики, патроны еще раз посчитаем.

Посчитали, я выглнул из блиндажа:

— Товарищ политрук, у вас сколько патронов?

— Шестьдесят, командир, — ответил он.

Стандарт, у нас по столько же на брата. У меня и Калюжного сверху трофеи — по паре десятков для ZB.

— Гранаты есть, товарищ политрук?

— Никак нет, командир.

Подчеркнуто подчиняется. Молодец. У нас с мужиками пять гранат. Я возьму две, потому что бросаю эффективнее остальных — опыт-то многолетний.

— Мало! — заявил я. — Если накат большой, придется на лопатки переходить минут через тридцать. Пойду до старшины выпрашивать еще. Колька, за мной.

Пацан оживился, Сашка помрачнел — чего это командир новичка с собой взял, а не его, «старика». Потому и беру, что новичок.

Мы пошли по ходу сообщения.

— Как дела у тебя, Коль? Боевой дух? Проблемы в коллективе?

— Дела как у всех, командир! — бодро отозвался он. — Боевой дух высок, проблем в коллективе нет.

— Добро, — кивнул я. — Ты молодец на самом деле. Уже обстрелян, работать как надо научился, головы в бою не теряешь. Так и продолжай, и в Берлин войдешь не меньше, чем лейтенантом.

Пацан аж подпрыгнул, приложив ладонь к каске:

— Так точно, товарищ сержант!

— И не геройствуй, — напомнил я.

— Мы — на работе, товарищ сержант, — посерьезнев, кивнул Колька.

— Правильно. Теперь ставлю тебе задачу — пока я буду трясти старшину, стой и молчи. Бережной у нас хороший, опытный, но долго в старшинах ходил и от этого прижимистый.

— Есть молчать, командир.

В землянке-складе Бережной перебирал комплекты гимнастерок и диктовал незнакомому мне бойцу:

— Три комплекта размера…

— Здравия желаю, товарищ старшина. Разрешите обратиться? — привлек я внимание.

— Ничего нет, контуженный, — сработал на опережение Бережной. — Уходи.

— Никак невозможно, товарищ старшина. Нам в отделение товарища политрука в усиление выдали, а патронов с гулькин нос. Нехорошо — это ж политрук, он должен видеть эффективную работу отделения, а не снарядный голод.

Старшина пожевал губами:

— Политрук… — задумчиво протянул. — Политрук — это хорошо! — даже не пытался придать голосу радости. — Отделение у вас хорошее, и в самом деле как-то неприлично будет, если целому политруку придется штыком работать.

— Два цинка нужно, не меньше, — начал я торг.

— Куда те два? — покрутил пальцем у виска старшина. — Всю Румынию перестрелять собрался? Пачку дам, для политрука.

Колька молчал с таким видом, словно от этого зависит наша жизнь. Старается. Молодец.

— Товарищ политрук — коммунист, — парировал я. — Пачку тут же откроет и распределит патроны поровну. Нихрена ж самому не останется, товарищ старшина.

— Вот бы ты накосячил так, чтобы Кравченко тебя перевел куда-нибудь подальше, — вздохнул Бережной.

— Косячить не буду, товарищ старшина, — расстроил я его. — Цинк и три пачки.

— Не одни вы гостей встречать собрались, — заметил он. — Другие придут, а мне им дать нечего. Скажут — почему третьему отделению все, а другим — ничего?

— Аргумент, — признал я. — Цинк и две пачки.