Когда забрезжил рассвет, Боровой немного накачал народ значимостью этого боя:

– Товарищи, слышали вчера, что фашист по всему фронту назад покатился? Так вот здесь, на этом самом поле, ему сегодня и решать – катиться ли дальше. Не пропустим – и весь его южный поход коту под хвост…

Я на этом месте отключил мозги, потому что значимость мне и так очевидна, но пришлось включить обратно, потому что Боровой посмотрел на меня:

– А теперь, товарищи, дадим слово Василию Кузьмичу Сидорину, Герою Советского Союза и командиру группы, ликвидировавшей маршала Манштейна.

Народ оживился – старики меня любят и уважают, а новичкам успели рассказать о том, какой Сидорин мощный воин. Приятно.

– Анекдот! – раздался голос из толпы.

– Не время для анекдотов! – расстроил меня и остальных Боровой.

Народ возмущенно загудел.

– Сказал бы я в иной ситуации, но сейчас анекдот более чем уместен! – учел мнение масс политрук.

– Чем отличается немецкий пулемет от товарища старшего политрука? – спросил я.

Народ молча улыбался, Боровой погрозил мне пальцем.

– Пулемет иногда замолкает!

Народ грохнул, политрук снисходительно улыбнулся. Я подождал, когда смех стихнет, и начал нормально:

– А так… – пожал плечами. – Че тут говорить, мужики? Враг пришел на нашу землю. Пришел не с добром. Пришел убивать, грабить, жечь и порабощать. Такие противостояния, как сейчас, называются «экзистенциальными», то есть – решающими главный вопрос: будем мы жить или нет. «Мы» – не только здесь. «Мы» – в тылу. «Мы» – это наши родные и близкие, которые смотрят из‑за наших спин и подают нам снаряды с патронами. Победа неизбежна, мужики, и сегодня мы как следует дадим нацистам просраться!

Народ загудел, захлопал, согласно закивал. Кивнул и Боровой, после чего распустил нас по позициям. Здесь речь толкнуть захотел и Дзагоев:

– Стоим тут, – он обвёл рукой линию. – За спиной – не город. За спиной – нефть. Как политрук говорил? – повернулся ко мне.

Я политруков слушаю как положено – жопой, но подсказать могу:

– Кровь войны, товарищ майор.

– О! – одобрительно поднял палец Дзагоев. – Кровь войны. Сегодня немец её последний раз попробует взять. Устоим – он сломается. Не устоим… – подумал и махнул рукой. – Да че там, «устоим» – щас таких накидаем, что до самого Ла‑Манша побежит!

– Там же союзники, товарищ майор, – раздался «анонимный» голос слева.

Дзагоев, а следом и мы, безошибочно нашли взглядом вжавшего голову в плечи Прошкина – вологодское «оконье» в роте нынче редкость. Подержав зловещую паузу, майор ответил:

– В то и соль, салага – с нами воевать страшнее.

Строй грохнул находчивости командира и разошелся по позициям. Немцев было не видно, поэтому я ходил вдоль роты и поднимал настроение и мотивацию рассказами о будущем:

– Вооруженный туризм – лучшая форма туризма. Все тебе рады, все улыбаются…

Бойцы загоготали.

– … А мы, мужики, не просто какие‑то темные варвары, что бы там не считал немец. С высоты нашего, лучшего в мире, советского образования, мы ценим не то что Бетховена и Гёте, мы любим и ценим все культурное наследие человечества. Вена, мужики! – я указал на запад. – Шуберт! Венская опера! Театры!

– Бабы! – подсказал кто‑то.

– Я тебе о высоком, а ты – «бабы», – иронично вздохнул я.

– Выше баб ниче нету, товарищ капитан!

– Да и хер с ним, лишь бы воевал нормально, – отмахнулся я. – Короче – готовимся увидеть многочисленные культурные и архитектурные шедевры Европы…

– И баб!

– И баб! – смирился я. – Но это все – потом, а сейчас повторим то, что нам рассказывали о противотанковой борьбе…

Связки гранат – под гусеницы, бутылки с коктелями Молотова – на жалюзи движка.

– И не бегать, мать вашу – танк медленный, но догонит! – закончил я.

Немец ударил, когда совсем рассвело. Сперва пришла артиллерия – долгая, тяжёлая, перепахивающая позиции, огороды, то, что осталось от плетней. Я вжался в свой окоп, накрыл голову, слушал, как земля прыгает вокруг, и ждал. Потом огонь ушёл вглубь, за наши спины, отсекая тылы, и в наступившем звоне я услышал лязг и гул. Танки.

Восемь машин выползли разом из дыма, а за ними, пригибаясь, пёрла мотопехота. Земля мелко дрожала под животом. Первый танк подошёл так близко, что я различал заклёпки на борту и кресты, и на секунду накатила оторопь – тело хотело вжаться и не двигаться, пока эта дура катит на тебя.

– Пехоту отсекай! – заорал я во весь голос, перекрывая гул. – Пехоту режь, танки наши!

Колька опомнился первым, ударил пулемётом по бегущим за бронёй, следом Цораев накрыл их минами, и вся линия огрызнулась разом, стараясь отрезать пехоту от танков. Немцы залегли, отстали, и восемь коробок покатились дальше без глаз, вслепую.

Журавлев работал из оптики. Я слышал его выстрелы сквозь весь этот грохот, редкие, ровные: он снимал тех, кто высовывался из‑за брони, пехотных командиров, пулемётчиков на броне – неторопливо, без суеты. Я со своей снайперкой старался не отставать.

Противотанковый, с ружьем, расчет слева от меня накрыло снарядом – наводчик остался лежать на бруствере – и я побежал туда, к уцелевшему ружью. Танк переваливал через воронку, подставляя борт. Тяжеленный ствол толкнул в плечо так, что я зашипел. Не зря – попал: гусеницу разорвало, танк дёрнулся, крутанулся на месте. Водитель попытался «докрутить» танк так, чтобы самые крепкие части смотрели на меня, но не успел – вторая пуля ушла в корму, под жалюзи. Потянуло сизым, лизнуло пламя. Люки откинулись, полезли танкисты – их посекли, не дав отбежать.

Один.

Не успел отдышаться – рядом заорали. Один из новеньких, тот, что вчера белел от одного вида бутылки, теперь вжался в стену окопа и оцепенел, глядя, как на него прёт вторая машина. Я рявкнул на него так, что сорвал глотку, и это сработало: он схватил бутылку, метнул, когда танк прополз мимо – криво, суетливо, стекло разбилось о борт, а не о решётку, смесь без толку стекла на снег. Танк ушёл. Парень сидел белый, с пустыми руками. Первый блин.

Атака вышла на пик, и я побежал по своей линии, от места к месту, туда, где горячее. Один танк навалился на угловой окоп, где сидело отделение с ружьём, провернулся на нём гусеницами, вминая людей в мёрзлую землю, и покатился дальше. Не успели.

Другой встал бортом к разбитому дому, где залёг с бутылками Гурьев. Я видел это на бегу: Гурьев выждал, привстал в подвальном окне, метнул точно на моторное – танк занялся, а сам он рухнул обратно и вовремя, потому что по окну тут же хлестнул пулемёт соседней машины.

– Гори, – долетело из дыма, глухо, без всякого торжества. – За Тараса гори.

Пятую встретил Кузнецов – новичок с ручищами тракториста, которого я вчера определил на связку. Машина шла прямо на его ячейку, и парень не дрогнул: подпустил ближе, чем я бы сам решился, и кинул связку под гусеницу с таким расчётом, что она легла точно под каток. Рвануло, гусеницу разорвало напрочь, танк вкопался носом в мёрзлую землю и замер. Кузнецов тут же откатился в сторону, за воронку, и вовремя, потому что башня довернула и всадила снаряд туда, где он лежал секундой раньше.

– Живой⁈ – крикнул я ему через поле.

– Живой!!! – донеслось из‑за воронки, и в голосе была та самая гордость, что бывает у человека, который только что понял, что способен на многое.

Следующая машина поливала перед собой из пулемёта на башне, не давая поднять головы. Цораев угадал её раньше, чем она подошла на верный выстрел, положил мину прямо в башню. Та выдержала, но экипаж оглох и испугался – коробка замедлилась, слепо тыкаясь среди воронок, пока её не добили бутылками в решётку моторного отсека те, кто оказался ближе.

Следующий полез прямо на мой недавно оставленный окоп. Я упал за камень у обочины, дальше бежать было некуда, а развернуть тяжеленное ружьё уже не успевал – но с фланга ударил другой расчёт, танку в борт, под башню. Машина встала, окутавшись дымом, а экипаж, полезший наружу, напоролся на Калюжного с его Токаревым.